Незабываемо

      Это было невероятно давно, но незабываемо.       В самом плохом смысле.       Избавиться от воспоминаний можно было лишь погибнув.       Он отлично помнит боль за гранью и отчаяние, казалось, он был на краю – ещё чуть-чуть, и переступит ту самую черту. И безумно хотелось её переступить. Сознание отказывалось понимать, что всё это лишь чумное желание, и просто так умереть ему не позволят; оставалось только бредить и мечтать о забвении.       Он всё ещё помнил, как игла вонзалась в глаз, холод растекался по телу, капельками выплёскиваясь, скатываясь по щекам. Пальцы хрустели, как сырные крекеры, а грохот цепей отражался звоном безголосых колоколов. Инквизитор продолжал своё дело, щёлкал кусачками, будто вовсе не обращая внимания на взмокшее от крови и холодного пота тело, считал оторванные пальцы, когда Канеки отнимал по 7 от тысячи, от времени, от жизни, от своего прежнего сознания, от всего, что составляло его личность.       Однако теперь Канеки не имел права умирать: пока у него есть Хидэ, Тоука, малышка Хинами - все, кто дорог ему, кто теперь составлял его семью, даже те, с кем пришлось ограничить общение для их же блага – все они нуждались в его защите. Пускай никто не просил о такой сомнительной услуге, но абсолютной уверенности в правильности выбора и страха потерять что-то ещё было достаточно.       Чувство страха, выгрызенное, выскобленное крохотными ядовитыми лапками сколопендры на внутренней части черепа, кровавыми ранами отражалось в сознании, болью совсем иного рода заполняло тело. Но больше он не пугался – разве может быть что-то страшнее грохочущего шелеста скручиваемого тельца многоножки в голове?       Теперь Канеки был обязан жить и хранить в себе воспоминания, всплывающие во сне, без которых невозможно представить его нынешнего; беречь мысли медленно убивающие, и оттого придающие сил. Конечно хотелось вернуть всё назад, забыть, забыться, но разве имеет он право на такие эгоистичные помыслы?..       Канеки часто снится серая пелена. Возможно, это туман, мутная вода Токийского залива или его собственное сознание – он не знает. Но даже такая блёклая неопределённость лучше, чем железный стул, ведро с его же оторванными пальцами и корочкой крови на коже: густой, но уже подсохшей, трещинами расходящейся по рукам и ногам.       Серая муть намного лучше мыслей, потому что серость – отсутствие любых мыслей.       Воздух наполнен жаром и волнением, Канеки трясёт – так просыпается глубоко больной человек. Гулкое биение сердца отражается в висках, перед глазами плывут синие пятна, а подушка оказывается взмокшей от пота. Или слёз.       Наконец к нему возвращается способность видеть, и первое что он замечает – Цукияму.       - Кошмары?       Цукияма каждый день навещает Канеки, а с недавних пор охраняет его сон, сидит на краю кровати, закинув ногу на ногу, сверкая своими лукавыми глазами. Он похож на статую: изящную, роскошную и непременно дорогую. Свет из широкого окна ложится на его ровные мраморные черты, высветляет силуэт в бесконечно тёмной комнате, скрывающей по углам дрожащие тени. Даже глубокой ночью Шу безоговорочно прекрасен, свеж и пахнет цветочным одеколоном. Канеки трёт глаза, смазывая остатки беспокойного сна, возвращаясь в реальность, – сумрачную и непроглядную – приподнимается на локтях, притягивая к похолодевшей груди одеяло.       - Почему вы здесь, Цукияма-сан?       Первые слова звучат хрипло, идут с трудом, царапая пересохшее горло и слух.       Цукияма протягивает невесть откуда взявшийся стакан с водой – на поверхности пляшут блики и неясное отражение комнаты дрожит в тонком стеклянном кружке. Вода оказывается тёплой, мягкой, и юноше сразу же дышится лучше. Мужчина ставит стакан на тумбочку, аккуратно подставив мизинец, скрадывая громкий звук. Кажется, так подобает этикет: о чём-то таком Кен читал в книге.       - Что-то не так, Канеки-кун?       Он улыбается мягко, нежно, смущая непозволительной для гуля искренностью, добротой, волнением. И кто при первой встрече скажет, что образцовый джентльмен кошачьими, грациозно-величественными манерами и обаятельной внешностью способен на крайнюю жестокость в достижении своих эгоистичных целей?       - Все хорошо. Сколько времени?       - Ещё рано, Канеки-кун. Спи.       Шу опускает руку ему на плечо, придавливая уставшее тело. Канеки поддаётся, ворочается, утыкаясь носом в подушку, будто скрывая лицо: он привык к этим долгим сосредоточенным взглядам в свою сторону, но когда Шу так близко, становится не по себе. Гурман касается ладонью его волос – теперь они немного секутся и укладываются с трудом – заводит прядь за краснеющее ухо, скользит костяшками по щеке. Канеки неловко, но он молчит, не зная, злиться ему или смущаться дальше. Теперь Гурман тоже часть его семьи – наверно, самый сумасшедший и невыносимый из всех. Цукияма если и не понимает, то догадывается об особом отношении к своей персоне.       Он считает, что иначе и быть не может, и, безусловно, прав: к нему нужен особый подход.       Канеки не движется, глаза так и слипаются, мысли уходят, утекают вместе с волнением, пропускаемым сквозь пальцы Шу. Лёгкие прикосновения, уверенное дыхание рядом, шуршание ткани – всё это кажется безумно странным, но приятным, томительным.       Юноша, успокоившись, замирает. Постепенно ужас кошмаров забывается, сменяясь ровным спокойствием сна, и теперь Кен особенно благодарен Цукияме.       Он засыпает, стараясь хорошенько запомнить эти аккуратные, летающие прикосновения, потому что это – незабываемо.