Маски Савады Тсунаеши

Свет фонарей желтыми кругами падал на тротуар. Темно. Дул легкий ветерок, приятно освежая кожу. На улице не видно ни души, лишь слышно иногда, как едут машины где-то вдалеке. В наушниках играет громкая музыка, и я иду, беззвучно шевеля губами, подпевая любимой песне. Металл, и певица с прекрасным голосом поет об убийстве, звуки эхом повторяются в голове… Мрачная песня, но я люблю только такие. Я понимаю, о чем там поют, мне это знакомо. А слушать про несчастную любовь, когда ты сам ее не испытываешь – это не мое. Я просто не понимаю этого. Как можно страдать оттого, что тебя бросил, в общем-то, чужой тебе человек? Я люблю только маму. И мне никто больше не нужен. Мои волосы, не собранные в хвост, теребит ветерок. Шухер на макушке вряд ли можно запутать еще больше, а вот растрепать длинные волосы сзади… Опять буду материться на итальянском (чтобы мама, если услышала, то не поняла!) и распутывать колтуны. И на кой мне все это? На мне нет иллюзии, ведь улица пустынна, я не чувствую направленного на меня внимания. Да и если меня увидят, то что? Ничего. Прячу руки в карманы, сжимая теплый телефон. Поздно уже, пора домой идти. А завтра опять в школу… И там будет математика… Учитель математики второй в нашей школе после главы ДК, кого я хочу убить. Надоели его вечные придирки ко мне. Прекрасно знает, что в математике я нифига не понимаю, и вызывает меня к доске! Нет бы оставить в покое, писал бы я эти дурацкие тесты на двадцать баллов, и все бы были счастливы. Живот жалобно заурчал. Хм, а есть я вроде и не очень хочу… Интересно, дома есть поесть? Хотя тупой вопрос. Зная мою маму, конечно, есть, причем много и вкусно. Наверно, она опять сидит на кухне и ждет, когда я вернусь домой… А я, скотина такая, гуляю. Ками-сама, как мне стыдно перед ней. За то, что заставляю ее нервничать и ждать меня, волноваться обо мне… Хотя я волнуюсь не меньше. Меня всегда забавляло, как мы одновременно кидаемся в объятия друг друга, ощупываем на предмет повреждений и с облегчением вздыхаем, понимая, что все в порядке. Сейчас приду и заору с порога, что я вернулся, а затем упаду на пол, снимая ботинки… Мама выйдет мне навстречу, делая вид, что не бежала с кухни, а шла спокойным шагом, и улыбнется, обняв и потрепав по голове, я прижмусь на мгновение, уткнувшись носом в ее плечо, а затем начну резко возмущаться, что я уже большой, мне пятнадцать. Большой-то большой, но ниже даже своей не очень высокой мамы, не говоря уже о парнях-одноклассниках… В доме не горел свет. Мысль, что это неправильно, только успела сформироваться, а я уже открываю дверь, влетая в дом. Бесшумно. Ни одна половица не скрипнет под ногой. Коса приятно оттягивает руку, и начинает не хватать воздуха. В мышцах разливается приятный жар, я еще больше распахиваю глаза. Чувствую опасность. Миллионы иголочек колют все тело в предвкушении битвы. Воздух вязкий, как кисель, я слишком быстро двигаюсь… Она спала за столом в кухне, положив голову на руки. Судя по положению включателя, свет должен гореть, так почему темно? Меня пронзила догадка: что, просто перегорела лампочка? Посмотрел на люстру – ну да, так и есть. Я дико расхохотался, сгибаясь пополам. Ой, не могу, я так испугался, а тут всего лишь лампочка, ха-ха… — Тсу-кун? — мама подняла голову, сонно поглядев на меня. В ее глазах начало расти беспокойство. Я, продолжая хохотать, махнул рукой, мол, все в порядке. Упасть и начать кататься по полу от смеха мне не дала коса, в древко которой я судорожно вцепился. Ненавижу переходный возраст. Что ни неделя, то истерика. Блин, не могу перестать ржать. Я, судорожно икая, сидел за столом, держа в руках стакан с водой. На каждом «Ик!» стакан трясся, вода плескалась о стенки. Забавно. От долго смеха на глазах выступили слезы, которые я вытирал рукавом байки. Нервы ни к черту, так испугаться отсутствия света в доме. С психикой у меня явно не все в порядке, но не к психологу же идти? Нет, можно, конечно, но меня точно в дурку упекут. — Тсу-кун, что случилось? — мама сидела напротив, встревоженно глядя на меня. Не каждый день увидишь ржущего сына, который обнимается с косой. — Все... Ик!... в порядке, — я отпил немного воды, пытаясь успокоиться. – Просто в доме света не было, я и… — Понятно, — мама тепло улыбается, но в глазах грусть. Не надо было ей говорить это. Вижу, она поняла, что «я и…». Жуткий был денек. — Мам, я есть хочу, – и скорчить просящую мордочку. Во мне погибает великолепный актер. А может, и нет. Вряд ли я смог бы играть на сцене по определенному сценарию. Я мастер импровизации. В жизни, даже не самой длинной, можно примерить кучу масок, сыграть кучу ролей. И твоя жизнь будет итогом твоей игры, сыгранного тобой образа. Я вот, например, на данный момент играю убийцу. Но жизнь — непредсказуемая штука, и кого я буду играть завтра — неизвестно. Узнаю, если доживу… Поздний ужин прошел в молчании. Я ел, мама наблюдала за мной и умилялась. Наверно, для нее я навсегда останусь ее маленьким Тсу-куном. Хотелось бы на это надеяться. На домашнее задание я самым наглым образом забил. В следующем году я заканчиваю среднюю школу, а в старшую, скорей всего, не пойду. Моя работа, грязная и откровенно криминального характера, приносит мне большие деньги. Я умудрялся снимать дом, где мы сделали лабораторию, ежемесячно обновлять оборудование в ней и по нескольку раз в год мотаться в разные страны, задерживаясь там порой на неделю. К тому же деньги я тратил не все, и у меня скопилась приличная заначка, лежащая в каком-то швейцарском банке. Вообще, мой «бизнес киллера» был неплохо организован. Нас было всего трое: я, Спаннер и Ирие, но вместе мы умудрялись проделывать огромную работу. Заказы приходили по электронной почте. Спаннер что-то там намудрил, так что выследить нас было невозможно. Насколько я понял из его объяснений, сигнал все время скачет, исчезает, показывает на Антарктиду и тому подобное. Я не вникал, работает — и хорошо. Компьютеры для меня были даже более недостижимы, чем математика. Ну, точнее, программирование на компьютере, пользоваться же ноутбуком на уровне «залезть в интернет» я умел. Больше всего проблем было со сбором информации об объекте или объектах. Чтобы эффективно устранить, надо было знать все: привычки, любимые места, расписание встреч, личность и количество любовников, родни и охраны. Любимая еда, напиток, одежда — никогда не знаешь, что пригодится. И в этом-то и было самое паршивое. Узнавая черты жертвы, начинаешь воспринимать ее (его) как человека, а не как объект. Хотя потом это проходит. Через десятка три-четыре жертв. А потом «объектами» становятся все. Довольно мерзко, когда говоришь с человеком, а мозг механически отмечает, как перерезать ему горло или свернуть шею. Решив, что хватит себе долбать мозг всякой философией, я разделся и лег на кровать. Плоская, как блин, подушка показалась самой мягкой на свете, сознание помахало ручкой, уходя в мир грез. Последней мыслью было то, что будильник я опять не включил.