Маски Савады Тсунаеши

Савада Нана медленно приоткрыла дверь, заглядывая в темную комнату. Ее сын спал на кровати, скинув с себя одеяло, длинные волосы разметались по подушке. Тихо, стараясь не скрипнуть ни одной половицей, женщина зашла в комнату. Тсуна спал неспокойно. Он хмурился, что-то неразборчиво бормотал, метался на кровати. Задравшаяся пижамная майка оголяла подтянутый, с намеком на кубики пресса живот, с правой стороны которого, от ребер, шел некрасивый, пересекающий пупок шрам. Мальчик дрожал от холода. Нана тихо вздохнула и наклонилась к Тсунаеши, стараясь не разбудить его. Поправила пижаму, подняла сброшенное на пол одеяло и накрыла им сына. Нежно чмокнув того в лоб и наблюдая, как сглаживается морщинка на лбу, улыбнулась и, так же тихо, как и пришла, выскользнула из комнаты. Было рано, на улице только-только занимался рассвет. Осень. Нана одновременно любила и ненавидела эту пору года. Осенью она познакомилась с Емитсу. И уехал от нее он тоже осенью. Идти на кухню, поставить чайник на плиту, вымыть руки и начать готовить завтрак – обычное расписание на утро. И так каждый день, неделю за неделей, год за годом – всегда. Как же Нана ненавидела готовить. Но надо. В ее жизни всегда было слово «надо». Ее родители - очень строгие люди, всегда заставляли ее делать что-либо, аргументируя это словом «надо». Надо – надо – надо – надо. Как же она ненавидела это слово. Думала, что вырастет и станет жить не как надо, а как она сама хочет. Но жизнь – жестокая штука. Она встретила Емитсу, когда уже не жила с родителями, когда была предоставлена сама себе. Нана влюбилась. С ним было хорошо, с ним было свободно. С ним не было слова «надо». Все время, что они встречались, она словно парила. Она любила, она была любима, и весь мир сверкал яркими красками. А когда Емитсу сделал ей предложение… Тогда показалось, что счастье безгранично. Казалось, что жизнь прекрасна, и - самое главное заблуждение – что так будет всегда. Родители, естественно, были против, но кто их тогда слушал? Влюбленность перегорела за несколько месяцев совместной жизни, оставив после себя любовь – крепкую, сильную, но спокойную. Эта любовь не ослепляла, и она позволила взглянуть на Емитсу без розовых очков. Она поняла, что муж что-то от нее скрывает. Частые отлучки, совершенно нелепые отговорки. Она верила ему. Она хотела верить. Делала вид, что ничего не замечает, готовила ему еду, всегда обходилась с ним ласково и нежно, старалась стать идеальной женой. Она тянулась к нему, он отдалялся от нее. Счастье немного поблекло, но не успело разбиться окончательно. Нана узнала, что беременна. И снова настало счастье. Емитсу был безгранично ласков и нежен, женщина безгранично рада. С замиранием сердца она чувствовала, как толкается внутри малыш, наблюдала, как живот увеличивается в размерах. Тошнота по утрам и все прочие неудобства беременности нисколько не преуменьшали ее счастья. Для своего ребенка можно потерпеть. Для своего мальчика. Для Тсунаеши. Ребенок был маленький и сморщенный, абсолютно немилый. Емитсу вообще считал, что ребенок уродлив, но Нане так не казалось. Один только неосмысленный взгляд странных оранжевого цвета глаз, и ребенок показался самым красивым на свете. Это был ее сын, ее Тсуна. С появлением Тсуны жить стало тяжело. Маленький ребенок – огромная нагрузка, особенно когда он первый и мать не имеет ни малейшего опыта в общении с детьми. Женщина жутко уставала. Она ходила осунувшаяся, сонная, но невероятно счастливая. А вот ее муж становился все более холоден с ней. Ребенок занимал все мысли Наны. Маленькое непоседливое чудо с огромными оранжевыми глазами. Хотя Емитсу утверждал, что глаза карие, но она была абсолютно точно уверена – оранжевые. Цвета янтаря. На мужа катастрофически не хватало времени. Нана готовила, убирала, следила за ребенком и притворялась, что ничего не замечает. Савада лгал ей, и это было прекрасно видно, но она не закатывала истерик и скандалов. Она просто любила его и улыбалась ему. Так было «надо». А однажды осенью он уехал. Закинул на плечо кирку – говорил, что работает рудокопом, – и уехал в неизвестном направлении. А она осталась. Одна, с маленьким сыном на руках, единственным оставшимся лучиком счастья, осталась ждать. Чего? Нескольких открыток в год и регулярно появляющихся на счету денег? Сын рос. Милый, улыбающийся и неуклюжий мальчик. Очень наивный, добрый и искренний ребенок. Так было, пока не настал тот день. Она плохо помнила, что было тогда. Лишь стук капель по крыше, боль и вопросы о ее муже. Она не понимала, чего они хотят. Ей было больно, очень больно. А затем наступила темнота. Наверно, это был конец. Она очнулась в больнице, вся перебинтованная, но живая. На все вопросы отвечала, что не помнит ничего. Не говорить же, что к ней пришли выпытывать что-то про ее мужа? И она молчала. Молчала, кивнув на версию полицейского о грабителях. Сейчас ее больше волновал ее сын, чем муж. Муж был далеко, а сын был рядом. Было больно, болело все тело, но она весело улыбалась заплаканному Тсуне, напряженно вглядываясь в его глаза. В них… что-то изменилось. После этого случая жизнь вроде бы пошла как раньше, но… Тсунаеши стал странным. Он все время где-то пропадал, на все вопросы отвечал запутанно или вообще не отвечал. Изменился взгляд. Нана видела холод, зарождающийся в глазах, ее сын все больше удалялся от нее. Сначала она решила, что у него начался переходный возраст. Прочитала кучу статей в интернете про это, кучу книг. Жутко волновалась, старалась не приставать к Тсуне со всеми этими «телячьими нежностями», поддерживать его. Казалось, сын был только рад, что его лишний раз не трогают, что очень огорчало Нану. Он был слишком близким для нее человеком, а тут такое пренебрежение. Тогда она решила убрать в его комнате – Тсуна был в душе. Ее внимание привлек бурый рукав рубашки, торчащий из-под кровати. Сначала она удивилась – у Тсуны никогда не было коричневато-бурых вещей. Но когда она достала рубашку… Когда-то белый рукав был весь в засохшей крови, ткань неприятно хрустела под пальцами. Кое-где на одежде были прорехи, она вся пестрела грязными пятнами. Тогда Нане стало жутко. Страх сковал ее целиком, буквально пригвоздив к месту. Сначала появился страх за Тсуну, за то, что он ранен. Но она видела его пять минут назад, и он был в полном порядке, спокойно двигался и говорил. Так чье это? С тех пор она наблюдала за сыном. Пару раз находила в его комнате патроны, один раз – пистолет. Испачканная кровью одежда больше не попадалась, чему Нана была очень рада. Догадки о том, чем занимается Тсуна, кружили голову, женщине было очень страшно. Страшно находится с сыном в одном помещении, есть за одним столом, разговаривать с ним, даже видеть его было страшно. Страх и волнение стали постоянными спутниками бедной женщины. Она осунулась, побледнела. Было страшно, очень-очень страшно и больно, так больно… Хотелось сбежать, исчезнуть отсюда, разорвать круг боли и отчаяния. Но нельзя. Она должна остаться с Тсуной, со своим сыном. Так надо. Ненавистное слово «надо». Но нервы не выдержали однажды, когда она увидела Тсунаеши, возвращающегося домой в час ночи. Он плотно запахнулся во что-то типа плаща, хотя на улице было тепло. И Нана знала, что он скрывал под этим плащом. Она давно решила все для себя. Что бы ни случилось, что бы ни произошло, он – ее сын. И хотя сердце разрывалось от боли и стыда, что не смогла, не сумела уберечь, воспитать правильно, защитить от этого мира – лицо улыбалось. Она поддержит его во всем. Да, это ненормально, ее сын убийца, но он ее сын. Самый близкий человек на свете. Она видела его боль, его страдания, она решила помочь ему сохранить что-то человеческое. Несомненно, в воспитании ребенка Савада Нана допустила ошибку. Фатальную ошибку. У ребенка не было ограничений, то, что убивать – плохо, не было вдолблено в него с детства. Нана понимала, что в том, что произошло, есть и ее вина. А ошибки надо исправлять. Надо. На плите засвистел чайник. Резавшая овощи женщина вздрогнула и поспешила отключить его, что-то весело напевая себе под нос.