Настоящее

      Дома холодно. Камин, конечно, горит, и в целом с отоплением все нормально, но все равно — холодно, особенно после квартиры. Зельтзам, правда, только рад — напялил с чистой совестью этот свой уродский свитер, ковыляет кое-как по кухне, цепляясь за мебель, попеременно то возится с туркой, то с салатом, то шикает на собаку.       — Док, сядь уже, спина болеть будет, — говорит Ханс и осторожно тянет его за руку. — Сам все приготовлю.       Зельтзам недолго противится и пытается убедить его, что чувствует себя вполне нормально, но все же садится. Стряхивает отросшие волосы на правую сторону лица, прикрывает ими шрам и искусственный глаз — кажется вдруг моложе лет на десять, даже бледность вроде и не такая болезненная.       Ханс заканчивает с готовкой, попутно касается губами зельтзамовской макушки и ставит кофе на стол. К еде оба почти не притрагиваются — не хочется — просто сидят молча, довольствуясь одним присутствием друг друга. Они вовсе не празднуют — вечер как вечер, разве что Зельтзам молчаливее обычного. Ханс его не тормошит, не пытается отвлечь от размышлений и воспоминаний, зная, что особенного толку от этого не будет.       Только идет следом, когда тот поднимается выпустить собаку и, выходя на крыльцо, забывает надеть куртку, которую Ханс набрасывает на его плечи прежде чем отойти за кофе. Видит, когда возвращается, как Зельтзам пытается опереться на перила, огораживающие край террасы, и вдруг резко отдергивает руку, словно его ударило током. Поясняет, не поворачиваясь к нему и глядя на отпечаток собственных пальцев:       — Не люблю снег.       Неудивительно. Сложно его любить, когда ассоциации возникают не с обновлением и чистотой, или с чем там еще могут возникнуть у обычного человека, а с болью, смертельной усталостью и отчаянием — и с пронизывающим до костей холодом.       — Прекращай, — шепчет Ханс и кладет на его плечо подбородок, вместе с тем поддерживая Зельтзама обеими руками. — Не накручивай себя на это, вспомни что поприятнее.       Зельтзам как-то кривовато улыбается, грея руки на кружке. Взгляд — туманный, далекий, «нездешний». Кажется, еще немного — и для него снова наступит «тогда», напрочь вытеснив «сейчас», начнется очередной приступ, снова поймает в свои сети прошлое. Ханс только крепче сжимает объятия.       — Это у нормальных людей сегодня Рождество. А у меня — дата смерти этого ублюдка.       Под «этим ублюдком» подразумевается Рю Томео. Ханс обхватывает Зельтзама за плечи и говорит:       — Слишком много чести каждый раз вспоминать его.       На самом деле оба хорошо знают, что тот возникает в памяти против воли ее обладателя и гораздо чаще, чем раз в год. Однако Зельтзам ведет свою войну с ним, Зельтзам вовсе не собирается отдавать свой рассудок в угоду одному надоедливому призраку прошлого. Он собирает снег с перил и сжимает в кулаке — пальцы тут же краснеют от холода. Разжимает руку — и белый комок летит вниз, исчезает в резких тенях.       Ханс наблюдает за носящимся во дворе псом: Фер зарывается в сугробы мордой, катается в снегу — и, кажется, в душе зарождается легкая зависть к его беззаботности. Плюнуть бы так же на все, забыть бы про все проблемы… Зельтзам словно читает эти мысли: отстраняется, оборачивается и говорит, придерживая спадающую куртку:       — Загоняй его в дом и пойдем.       Дома, кое-как обтерев собаку, они пытаются отогреться, устроившись под пледом напротив камина. Зельтзам понемногу «отходит»: начинает реагировать на шутки, улыбается, поддерживает разговор все активнее. Прошлое отступает; оно, конечно, вернется снова, но то будет после, а пока можно просто радоваться настоящему — не такому уж и плохому, на самом деле.       — Хочешь, на Новый год куда-нибудь выберемся, не будем дома сидеть?       — Куда?       — Не знаю, куда хочешь.       — Ты же не любишь шумные скопления людей.       — Ну, почему бы и не внести разнообразие?       Ханс улыбается: Зельтзам, который отказывается сидеть дома — это что-то новое. А еще в очередной раз понимает, что это «дома» давно стало чем-то большим, чем просто слово, что сюда ему хочется возвращаться, что к этому человеку хочется возвращаться. Ханс прижимает его крепче к себе и поправляет плед.       — Знаешь, док, не хочу. С тобой наедине лучше.