Absolution

Эрик Леншерр не верит в Бога. Знает, что его нет – видел в концлагере, когда узники ночи напролет проводили в молитвах, но ни один из них так и не был услышан, ни один не смог докричаться до Всевышнего. Только вот Эрика словно кто-то силой заставляет преклонить колени. Когда он впервые делает это, реакция оказывается вполне однозначной. – Друг мой?.. – в вопросительной интонации Чарльза слышится плохо скрытое удивление. В ответ Леншерр лишь тяжело выдыхает и плотнее прижимается к ногам сидящего в кресле профессора. Утыкается лицом в ткань брюк, и напряженно ждет, когда Ксавьер его оттолкнет. Чарльз на какое-то время замирает, а потом накрывает затылок мужчины ладонью. Пропускает волосы сквозь пальцы, мягко массирует чувствительную кожу, поглаживает едва ощутимо. Эрик вздрагивает крупно всем телом, чувствует, как волоски на руках встают дыбом, а по спине бегут мурашки. Телепат отдергивает руку, будто боясь, что сделал больно, но мужчина больше не двигается, только жмется к его ногам и не поднимает головы. Когда он, наконец, встает на ноги, те неприятно покалывают от долгого сидения в одной позе, колени саднит. Эрик избегает взгляда пронзительных голубых глаз, смотрит куда-то в сторону, в спешке бросает скомканное "Спокойной ночи" и торопится сбежать, но в спину слышит привычный спокойный и тихий голос: – Спокойной ночи, друг мой. Они не говорят об этом. По вечерам, когда весь дом отходит ко сну, Эрик заходит в комнату Чарльза. Тот уже ждет его, сидит в кресле. Леншерру остается приблизиться и опуститься на колени, склонить голову и крепко обвить руками ноги профессора. Ксавьер не произносит ни слова, лишь сразу касается Эрика рукой. Только один раз Леншерр позволяет себе поднять взгляд на Чарльза. Он уже собирается было уходить, но вдруг в каком-то необъяснимом порыве ловит руку профессора и подносит к лицу. Касается тонких, аккуратных пальцев, не дыша проводит по ним губами, а потом исподлобья бросает несмелый взгляд на хозяина комнаты. Глаза у Чарльза пронзительные, светятся изнутри неведомым Леншерру огнем. Чарльз такой чистый, непорочный, светлый. "Святой Чарльз", – думает Эрик. Сам он давно погряз во грехе, но даже и не заметил, когда все это началось, и когда сопротивляться оказалось слишком поздно. И его мысли, и его желания порочные, грязные, тягучие, как смола или деготь. Леншерр утопает в этой грязи, задыхается от удушливой похоти, когда в мечтах он – в который раз – стоит на коленях перед Чарльзом. А Ксавьер возвышается над ним, своей безграничной властью заставляя его сгорбиться в три погибели, съежиться, сжаться от стыда. – Не нужно сдерживаться, Эрик. – Мягко увещевает Чарльз и протягивает к нему руку. – Не мучай себя. Леншерр тут же приникает к милостиво протянутой ладони, исступленно целует ее, кажется, даже поскуливает, когда в ответ на его больной, просящий, брошенный украдкой взгляд, Чарльз отвечает мягкой, ласковой улыбкой. – Не сдерживайся, Эрик, не сдерживайся. В ушах Леншерра эти слова звучат как мантра. Он повторяет их про себя словно молитву, внемлет им. Все сказанное Чарльзом сразу же принимается на веру. Эрик трется о чужую ладонь, как пес о хозяйскую руку. Влажно целует внутреннюю сторону, прихватывает зубами огрубевшие подушечки, а после жадно насаживается ртом на пальцы. Посасывает их, любовно проходится языком по фалангам, ласкает кончиком языка нежную кожу между пальцами. Одной рукой мертвой хваткой вцепляется в запястье Ксавьера в страхе, что тот попытается убрать руку, а второй торопливо касается своего члена. Стонет глухо, непослушным языком продолжая вылизывать пальцы друга, рвано двигает бедрами, представляя, как это – вбиваться внутрь Чарльза, растягивать его, наваливаться сверху, вжиматься в горячее тело, вылизывать шею и прикусывать солоноватую от пота кожу. Леншерр жмурится и глухо стонет. Отстраняется, хрипит на выдохе. Ниточка слюны тянется от его губ к влажным пальцам Ксавьера. Эрик поднимает мокрые от слез глаза, и не в силах сдерживать низкие стоны, взывает к своему божеству: – Пожалуйста. Чарльз, пожалуйста. Никогда Эрик не был так искренен в своих молитвах, а сейчас исступленно шепчет пересохшими губами, умоляет Ксавьера позволить ему кончить. Голубоглазый божок в ответ лишь дарит коленопреклоненному Эрику очередную мягкую улыбку, и привычно опускает ладонь на затылок. Едва сжимает пальцы, тянет за волосы, и Леншерр – воя, как зверь – кончает в кулак и утыкается покрытым испариной лбом в живот Чарльза. Эрику стыдно от своих фантазий, правда стыдно. Чарльз свят, он не смеет думать о профессоре, мечтать о нем так. Поэтому каждый раз, стоя на коленях перед Чарльзом, он хочет верить, что это своего рода индульгенция для него. Так – отдаваясь на милость Ксавьера, в его руки – он получает отпущение своих грехов. Эрик привычно встает с колен, не поднимая взгляда, и идет в сторону двери. Он осмеливается поднять глаза только лишь когда находится около выхода, и замечает отражение Чарльза в зеркале. Не оборачиваясь, Леншерр выскальзывает из комнаты, бесшумно прикрыв за собой дверь. Уже находясь в холодной постели, свернувшись калачиком на жестком белье, Эрик – едва слышно дыша – вспоминает насмешливую, лукавую улыбку, застывшую на лице Чарльза. Леншерр хочет верить, что ему показалось, что это отсвет лампы исказил отражение в зеркале, что темные, бездонные и жадные глаза, смотрящие ему в спину – это всего лишь игра теней. Эрик с затаенной холодной тоской и страхом думает, что все это время поклонялся не Богу.