Cries and Tears...

Он даже не знает, что ужаснее: тот факт, что Гурен выбрал ее, пусть Шинья и понимал это с самого начала, или то, что он умолял его, как своего лучшего друга, быть рядом в этот день. Все закончилось. Все ушли. Остались лишь разноцветные плакаты на стенах и разбросанные по полу цветочные лепестки. Интересно, которые из этих лепестков коснулись подошв Гурена, пока он кружился с Махиру в свадебном вальсе. Она была ослепительна. Они оба сияли. Шинье хватило сил поддерживать улыбку достаточно долго для того, чтобы фотограф успел запечатлеть троих на фотографии. Двое счастливых возлюбленных и страдающий от неразделенной любви друг. Он рассматривал фотографию и удивлялся, что надоумило девушку распечатать снимок в ту же секунду. Он вглядывался в свое лицо. Невероятно, насколько убедительной казалась его улыбка. Всю свою жизнь он достаточно практиковался, чтобы она выглядела правдоподобной – в этом ему повезло. Он нервничал, так как Гурен, решивший закинуть руку на плечо Шиньи, притянул его ближе и сказал что-то вроде: «Давай! Стесняться не в твоем стиле!» Ему хочется плакать, свернуться калачиком посреди приемной и рыдать до тех пор, пока не сможет шевельнуться. Но будет не правильно омрачать столь радостное событие своим горем. И только оставшись наедине с собой, он, давая волю слезам, рвет фотографию на две части, а затем еще раз. Снова и снова. Он разрывает их воспоминания в клочья, и единственное, что у него остается – это осколки его разбитого сердца. Он смеется, разбрасывая кусочки глянцевой бумаги как конфетти, но в этом смехе можно различить лишь горечь и отчаяние. «Я всегда любил тебя, Гурен,» – шепчет он в одинокую пустоту комнаты. «Мои вам поздравления»