anonymous

Как Луи ни старался, у него все равно не получалось проваляться в кровати подольше, и в итоге в воскресенье в одиннадцать часов он уже бодро разгуливал по дому, попивая кофе. Не зная, чем себя занять, Томлинсон сел на диван и потратил почти час, втупляя в «женаты... с детьми», старый телесериал, который, на сколько он помнил, не очень любили в его старом доме, да и он сам не очень любил. К двенадцати часам Луи решил, что хватит с него этих фокусов, и он не пойдет никуда, даже если аноним будет его умолять. Он даже живо представил, как это происходит — благо знал теперь, как он выглядит. Однако уже через несколько секунд после того, как Томлинсон принял это сугубо мужское решение, его поднял с дивана звонок в дверь, и он кинулся открывать, чуть не навернувшись в прихожей, когда его нога зацепила новый коврик. На пороге стоял аноним в своей шапочке, с фотоаппаратом и неизменной улыбкой на лице, будто она была вырезана из глянцевого журнала и наклеена. Луи начисто забыл о том, что хотел остаться дома или игнорировать парня, которого продолжал звать анонимом по старой памяти. Томмо накинул на плечи светлую толстовку на молнии, понимая, что в последнее время резко похолодало, и вышел на улицу, готовый следовать, куда нужно. Аноним улыбнулся ему, и Луи заметил, что он чуть было не взял его за руку. – Извини, что не смог навестить тебя в прошлое воскресенье, хотя пообещал ответить на твои вопросы, – сказал он, пока вел его вдоль по улице. – Возникли некоторые сложности, связанные с работой. – Это какие же? – поинтересовался Луи, даже не из чистой вежливости. – Я про нее забыл. Томлинсон вздохнул, понимая, что аноним ему достался, практически, идентичный ему же (если где-то вдруг есть бюро, раздающее анонимов бесплатно или за умеренную цену в виде начисто потерянных нервов). Прозаичней быть не могло. Равно как Луи целыми днями играет, управляет игрушечными машинками, вместо того, чтобы работать, Зейн управляет его жизнью, вместо того, чтобы заниматься своими делами. Ему, конечно, было жутко интересно, где работает аноним, даже сколько он получает и доволен ли своей зарплатой, но еще больше он хотел знать ответы на свои вопросы, давно мучившие его, а теперь почему-то не решался их задать, хотя аноним был совсем рядом, шел с ним на расстоянии всего лишь одного фута. Еще больше он хотел спросить, куда они шли и что он должен увидеть на этот раз. Зейн улыбнулся ему, и они завернули в парк. – Это случилось за год до выпускного класса, – заметил Зейн, благоговейно глядя по сторонам. На секунду он замер, пристально разглядывая деревья справа от себя, потом взял в руки фотоаппарат, снял с него крышку, настроил и несколько раз щелкнул. Потом чуточку поменял свое расположение, сделав несколько шагов влево, и снова снял этот кусочек парка. Луи понял, что аноним снимает не только людей, которые не знают о его существовании, но и в принципе увлекается фотографией. Закончив, Зейн повернулся к нему и махнул рукой, призывая идти следом. Луи сделал несколько шагов навстречу, прежде чем Малик заговорил снова. – На самом деле, это случилось намного раньше, – подумав, добавил он. – Просто... я всегда был невидимкой. Луи посмотрел на его лицо: аноним не дурил ему голову, не улыбался, не щурился, а просто говорил. Наконец-то рассказывал то, что возможно являлось предысторией, без которой Луи вряд ли бы понял, что к чему. Ну, Томмо на это рассчитывал, во всяком случае. Зейн посмотрел на него и снова окинул взглядом деревья. – Это было странно. Мы стояли в компании, человек десять, но когда ребята считались, чтобы поиграть, скажем, в салочки, они никогда не замечали меня. Мне нужно было привлекать их внимание, и тогда они говорили: «о, ты здесь!» Сначала я думал, что они издеваются, но потом, взрослея, я понял, что они действительно не обращают на меня внимание, – медленно проговорил Зейн. – Не со зла. Луи стало немного жутковато. Малик вывел его к пруду, через который был перекинут мостик, и снова замер, пытаясь поймать в кадр семейство уток, которые облюбовали себе заросли рогоза. Смотрелось очень контрастно: их оперение было очень теплого цвета, стебли рогоза — холодного. – Ай, горизонт поехал, – раздраженно заметил он, разглядывая фотографию, и снова снял утиное семейство. Закончив с фотографиями уток, Зейн повернулся к Луи и неожиданно снял его. Томмо хотел протестующе открыть рот, но потом просто махнул рукой. Очевидно, аноним не понимал, что нельзя вторгаться в личное пространство таким наглым способом. Зейн посмотрел на фото и улыбнулся. – Потом это достигло какого-то апогея. Мама не замечала, как я уходил из дома, в школе... сидел на уроке — думали, что меня нет, отмечался и выходил из класса — не замечали моего исчезновения. И я понял, что это отличный шанс. Стал следить за всеми, записывал все, что вижу в дневник, просто на всякий случай... – Зейн улыбнулся своим воспоминаниям. Вместе они вышли к дороге, которая вела к выходу, но была самой длинной. – Потом мы с семьей переехали. И тут я совсем исчез. Никаких контактов с одноклассниками, не бывал у доски, потому что сидел сзади настолько тихо и незаметно. Зато смог рассмотреть всех, как следует. Луи кивнул. История потрясла его до глубины души. Он и сам вспомнил, что действительно не замечал его. Когда они классом мутили какие-то совместные мероприятия, по спискам ведь Зейн был, все же были. Но он никогда не видел его. Ни разу. Может, мелькала какая-то тень в толпе, темное худи с капюшоном, и все. Конец воспоминаниям. – Я смотрел, смотрел, смотрел, – задумчиво проговорил Зейн, смакуя воспоминания на языке. – И почти сразу высмотрел замечательного парня, который мне очень понравился. Такой веселый, красивый, смешной, вечно шутит, приносит в компанию радость. Мне нравилось наблюдать за ним со стороны. Они вышли из парка, и Малик сразу махнул рукой вдоль улицы, где стояли небольшие частные дома, выдержанные, в основном, в одной цветовой гамме, с одинаковыми хилыми заборчиками, уточками на газонах, местами стояли и садовые гномы. Томлинсон понял, что они почти пришли, когда Зейн вывел их на левую сторону, хотя удобнее было продолжать идти справа. – К сожалению, он уже был занят. У него был парень, довольно симпатичный и даже популярный. Но я с первого взгляда заметил одну деталь, – медленно продолжил Зейн, краем глаза наблюдая, что Луи смотрит на него во все глаза. – Он встречался с другим за его спиной. – Уже тогда? – выпалил Луи, и сердце неприятно сжалось. Он остановился, и Зейн встал вместе с ним, понимающе разглядывая его лицо. Конечно, не приятно осознавать, что тебе изменяют. Более того, если это делают давно. Но если это происходит с самого начала, видит бог, это совсем невыносимо и бьет по самолюбию ниже некуда. Зейн похлопал его по спине, и Томмо на неосмысленно моргнул приходя в себя: теперь он жалел, что залил видео на сайт, вместо того, чтобы захватить телевизионную башню и транслировать его оттуда, комментируя самые сочные моменты. – Уже тогда, – повторил Малик и махнул рукой на серый, скромный домик. – Мы пришли. Дверь оказалась незакрыта, но Луи подумал, что дом Малика, как и сам хозяин, остается для посторонних непримечательным. Они принимают Зейна за кого-то другого, не обращают внимания, потому что принимают за служащего или кого-то еще, занятые своими делами. А, может, в доме просто не было ничего ценного. Внутри оказалось темно, и Луи на мгновение испугался, но аноним не надел пакет ему на голову, не затолкал в кладовку, а просто прошел вперед, показывая, что отставать нельзя. Томмо понял, что гостиной в доме нет: есть кухня, мимо которой они прошли, ванная и спальня. – Не пугайся, – сказал Зейн и толкнул дверь. Луи хотел спросить, чего он должен пугаться, но слова застряли у него в горле, когда он заглянул в комнату. Она представляла собой не спальню, а рабочий кабинет, с маленькой кроваткой в углу. У центральной стены стоял рабочий стол, заваленный конвертами, дисками, маркерами, бумагами, несколькими фотоаппаратами, а по стенам, всюду, куда падал глаз — его фотографии. Томмо замер, оглядываясь по сторонам: вот он идет на работу, возвращается с работы, сидит там с Гримшоу, играет в компьютерные игры, ест пиццу, гуляет с Пейном, возится с его собакой, говорит по телефону, сидит с сестрами, обнимает маму, жмет руку отчиму, пинает садового гнома, обливает цветы из шланга, примеряет в магазине пальто, шутит с Элеанор, ест пирожные Люка, играет на пианино, танцует, разглядывает фотографии в журналах, переключает каналы в телевизоре, сидит в аэропорту, нежится в объятиях Стайлса, стоит в очереди в супермаркете... Луи посмотрел на левую стену: вот он сидит в вузе на занятиях, говорит с однокурсниками, пыхтит над тетрадями, курит, а вот серия фотографий, где он посещает курсы, а вот совсем старые фотографии — там он очень юный. Это школьные фото. Луи подошел ближе, провел рукой по фотографиям, приклеенным прямо к стене. Он видел даже те фото, которые Зейн гипотетически снять не мог: вероятно украл со школьных досок почета или побывал дома у его матери, разворошил старые альбомы. Ради того, чтобы получить фотографии Томмо в свою коллекцию. Луи обернулся, испытывая странное головокружение и щемящую тоску в груди. Зейн рылся в нижнем ящике стола. С минуту поворошив содержимое — везде у него были фотографии — он достал пачку фотографий. Взяв одну, он протянул ее Луи двумя пальцами. Томмо узнал Гарри и Найла в школьном туалете, и ему стало совсем паршиво. Если до этого он и мог засомневаться, теперь у него были доказательства. Гарри никогда его не любил, не дорожил им. Смотреть подобные фото - сыпать на раны соль, хотя он не смог сдержаться и просмотрел все фотографии, которые Зейн дал ему посмотреть. Какие они... довольные и счастливые, какие до боли влюбленные в друг друга, а он-то думал, что совсем успокоился и больше не хочет стереть их в порошок. – И если раньше я не фотографировал, а только записывал, то после того, как встретил тебя, я продал свою стерео-систему и купил себе зеркальный фотоаппарат. Я должен был запечатлеть тебя, во всех твоих проявлениях, каждое мгновение. И тех, кто тебя обижает. Я совсем ничего не мог сделать тогда, но я мог... мог собрать всю информацию, чтобы в один прекрасный день показать тебе правду. К сожалению, когда я набрался смелости... – Зейн посмотрел вверх и вправо, и Луи, проследив его взгляд, увидел свою фотографию на школьном выпускном. Малик выглядел таким потерянным, что Томмо на мгновение увидел худого подростка с фотоаппаратом, который прячется в тени, и видно лишь, как блестит объектив. – Ты уехал, чтобы учиться в другом городе, и я потерял тебя. Когда же нашел... вокруг были другие люди. Я не отчаялся. Я стал следить за всеми: выбирал человека из твоего окружения и на протяжении нескольких месяцев наблюдал за ним, оттачивал навыки слежения. Стал подрабатывать в качестве частного детектива. В основном, конечно, вскрывал мелкие интрижки. У меня отлично получалось, ведь я неплохо практиковался на тебе... и твоих приятелях. Луи выдохнул и заметался, и Зейн протянул ему бутылку воды, стоящую на столе. Томмо залпом опустошил полбутылки, перевел дыхание и махнул Малику рукой, показывая, что все еще весь во внимании. – Однако моей мечтой было вывести на чистую воду именно твоего благоверного. Понадобилось очень много времени, чтобы научиться проникать в квартиру, чтобы никто не заметил, ведь это куда сложнее, чем просто быть невидимкой в толпе, – сказал Зейн, проходя по комнате и любуясь фотографиями. Томмо не отставал от него, словно попал на экскурсию имени себя, ведь со стен на него смотрели сотни, если не тысячи собственных глаз. – Однажды я проник в дом твоей матери, но она оказалась дома. Мне пришлось спрятаться в шкафу. Так я услышал ее разговор с твоим отчимом о тебе и понял, что придется не просто делать снимки. Нужно снимать видео. Долгое время я учился размещать устройства слежения, зарабатывал на новейшие средства, чтобы делать это как можно более незаметно. Чтобы качество было лучше. Зейн замолчал, вернувшись к столу, и нажал на кнопку спящего ноутбука. На заставке не пейзаж, не композиция, а он, Луи, улыбается в камеру. Томлинсон вспомнил, как почти восемь месяцев назад к ним приезжал фотограф, чтобы снять всех на годовщину фирмы. Томмо покосился на Малика. Теперь он узнавал фотографа. – После нескольких лет подобных практик, ты не удивишься, как у меня получилось провернуть это дело, – сказал Зейн. Луи только кивнул. – Я потратил несколько месяцев, чтобы снять твоего суженого на камеру, параллельно с этим примерно по три недели на людей из твоего ближайшего окружения, чтобы досконально их изучить. Узнал, куда уезжает твой босс каждую пятницу, выяснил, что твой лучший друг всегда был верен тебе, сделал несколько фотографий твоих коллег, но самое главное — разместил устройство слежения в доме твоей матери, – Томлинсон вздрогнул. – Нужно было установить его так, чтобы хватило заряда батареи записать самое важное, так что пришлось выехать максимально вовремя, но так, чтобы не упустить твои развлечения с Гарри. Время рассчитал точно. До этого пришлось хорошо поработать, чтобы купить пару новых девайсов, но зато видео мгновенно передавалось на мой компьютер, хотя мне все время нужно было ждать того самого момента, потом сводить, потом записать на интересный носитель, потом... незаметно отдать тебе, – Зейн улыбнулся, словно это было самое приятное. Мечтательно вздохнув, он прикрыл глаза. – Самое лучшее — смотреть, как ты пытаешься меня найти, подозреваешь всех своих знакомых, чертишь свои схемы. Как ты становишься уверен в себе, потому что знаешь, что если произойдет что-то плохое, я предупрежу заранее. И я стал дразнить тебя: пользоваться своей незаметностью и появляться в разных местах. Я был везде, где мог быть ты, ведь я досконально изучил тебя. Прятался в кустах гортензий и смотрел в твое окно. И все время снимал тебя. Вот из чего состоит моя жизнь. Луи не знал, что ему сказать. Как ответить на это признание, признание длинною в жизнь? Как вместить в свою голову мысль о том, что кто-то потратил всю свою сознательную жизнь, чтобы досконально изучить его быт, окружение, чтобы узнать каждого его знакомого, чтобы защитить, оградить и помочь? Как принять человека, который превратил свой дом в базу ради него? Луи смотрел на анонима, а видел Зейна, который тратил силы, время, деньги, молодость, чтобы стать его персональным ангелом-хранителем, чтобы Луи не открывал рот рядом с не теми людьми, чтобы он не жил с человеком, который дурит ему голову, чтобы он ценил лучшего друга в своей жизни, чтобы он не позволял кружить себе голову даже собственной матери, и все это просто так. Безвозмездно. Из какого-то светлого, чистого чувства, сделавшего из него сталкера. Фотографии. Тысячи фото на стенах, ворох фото на столе, пачка фото на кровати, его фото на заставке ноутбука и папка на рабочем столе, названная его именем. Интересно, думал Луи, насколько сильно надо любить человека, чтобы окружить себя им, заклеив каждый квадратный дюйм обоев его фотографиями. Чтобы тратить все время на слежку за ним, за его окружением. Томмо покачал головой, пытаясь собраться с мыслями. Над кроватью он заметил пробковую доску, которую случайно не заметил, потому что фотографии были прикреплены и к ней. Вот только в отличие от хаотичных фото на каждой стене, эти были в одном стиле. «Осенний Луи», – прочитал Томлинсон надпись на бумажном скотче, наклеенном на свободное место, не зная, как на это реагировать. Смеяться что ли? Вот он в осеннем парке, а вот сидит в какой-то забегаловке, обнимая чашку кофе, эстетичное фото золотого леса, настоящий кленовый листок, пожелтевшее детское фото, где он гуляет за ручку с мамой, нарисованное на липком листочке солнышко — Луи узнал свой почерк: он рисовал такие, когда говорил по телефону, смазанное фото со спины, где он идет по дороге. Когда он снова взглянул на анонима, тот стоял, прислонившись к столу, и держал в руках фотоаппарат. Луи услышал, как он настраивается. – Я не в праве учить тебя жизни, но тебе надо жить моментом. Я... – Луи немного смутился. Он на самом деле слабо верил в свою неотразимость, если бы не все эти фото. – Я понимаю, что нравлюсь тебе, но ты ведь можешь смотреть на меня не через стекло. – Мне нужно смотреть на что-то, когда ты уйдешь, – заметил Зейн, немного напрягаясь. Луи немного помассировал переносицу, как бывало всегда, когда он думал. – Попробуй не снимать меня, – наконец, предложил он. Зейн крепко сжал фотоаппарат в руках, и Луи нервно рассмеялся, заметив этот детский жест. – Отдай мне его. Теперь я буду анонимом.