Маньяк

      В жизни у каждого есть страшная история, которую он пытается забыть: бытовая, эмоционально-тяжелая, тягучая. Есть иногда и просто страшные истории, которые рассказывают детям как сказки, но от которых самому, когда вспоминаешь, не по себе. Моя история коротка, и она не страшна даже, а очень странна, как бывает странно то, что человек не может понять, как бы не старался. Однажды мы с другом, М., заядлым рыбаком и охотником, выбрались в лес, недалеко от моего дачного домика, в ста километрах от города П. М. давно звал меня погостить на краю Ойкумены, как он выражался, вдали от бензина, вони и толпы, в его охотничьем и, скажем, не совсем легальном домике у озера в десяти километрах от ближайшей деревни. Я, как истинно городской житель, был чистым овощем в лесу, когда мы бродили и собирали самые разнообразные ягоды. Стояла теплая летняя погода, такая, позднеиюльская-раннеавгустовская, когда утром свет греет до жары, а ночь холодит до простуды. М. у нас не только был охотником, он был ещё и страстным натуралистом - собирал диковинные коренья, грибы, да и ягоды, а жил тем, что продавал приезжим перекупщикам больную, тем самым имеющую красивый узор, древесину. Дело было даже прибыльно, так что М. был экспертом нашего леса. Я же, дуб дубом, шел за ним по бурелому как слепая овечка. Как-то раз он проговорился, что имеет, можно сказать, венец коллекции - поляну, где все деревья изогнуты, причем изогнуты самым причудливым образом и потому за эту древесину дают самую высокую цену. Эту-то поляну он мне и шел показать, взяв слово, что место её нахождения я никому не скажу. Куда уж мне, городскому. Выйдя с домика, когда солнца ещё не было, мы добрались до места только поздним утром: поляну, находившуюся прямо посреди местного, затхлого и почти исчезнувшего болотца, освещало яркое солнце. Это действительно был венец творения. Посреди болота, кругом как стеной стояли деревья, больше напоминавшие изгородь, но кто видел изгородь из берез? Пройдя её в рукотворном проходе, мы вышли на открытое пространство метров пятьдесят длиной, в центре которого бил ключ. А рядом с ним стояло... Это было обыкновенное дерево, за исключением своего вида: ствол был ярко выраженным антропоморфным и передавал силуэт женщины, руками-ветвями закрывавшей глаза. В этом месте и в этот час он был печален, в свете пробивавшегося через свою листву утреннего, веселого солнца. - Какая красота! - сказал восхищенно я, а М только кивнул в ответ. Мы обошли дерево. Мне закралась в голову мысль, что этот силуэт печальной женщины был бы ужасен в темную ночь и вдалеке от людей. Подойдя ближе, я заметил, что кора и рисунок на ней делают эту фигуру не столько женственной, сколько какой-то змеиной или даже в чем-то, напоминающем бинты. М. достал нож. Я попытался его отговорить, но он не послушал и отрезал кусок коры. С дерева полился густо-оранжевый сок. В свете утренних лучей он был даже более красным. Кусочек этот М. убрал себе в рюкзак. Мы переглянулись, он хмыкнул, и мы продолжили путь. Обойдя дерево, мы пошли по руслу ручья, выливавшегося с центра поляны. Дойдя до конца, где ручей упирался в "изгородь", М повел меня в такой же рукотворный проход. Дальше, следуя ручью, мы вышли на озеро. Я молчал, думая о странном древе, а М. рассказывал и рассказывал веселым голосом как он нашел это место и сколько уже здесь бывает. - А что ты делаешь с корой? - Неожиданно спросил я. - Корой? - М. озадаченно остановился. - ничего, храню просто. Мне это показалось очень странным, но я промолчал. Кора эта, как М. мне сказал, достав её из рюкзака, имела очень странный силуэт. Я, вглядевшись в него, понял, что силуэт этот напоминает человечьи узоры на руках, но такие, топорно сделанные. Больше вопросов у меня не возникло. Вернувшись в домик ближе к вечеру, собрав ягоды и грибы, мы развели костер у озера и стали готовить еду. Когда уже наступил вечер, М. жарил шашлыки и рассказывал о местной живности, а я всё думал и думал об этой чертовой поляне. М. так её и называл, но о ней говорить, как я понял, больше не хотел. Мы поели шашлыки, выпили вина, привезенного с собой и я, сидя у костра, задремал. Сон... сны, они всегда психоделичны, особенно при буйной фантазии. Мне снилось, что-то дерево было живым, что, услышав шаги, мы посмотрели на лес, откуда тяжелым шагом вышла женщина в коре огромного роста с кровоточащими ранами и обливаясь кровью, пошло на М., вытянув свои древесные руки. Я закричал, а М. достал нож и всадил его в дерево, как будто оно было мягкой плотью. Дерево покачнулось и упало на костер. На нас подул ветер с запахом, но не горящей древесины, а сладкого мяса. Тем временем, М. разрубил женщину и бросил её остатки в костел, приговаривая: какие сегодня у нас будут шашлыки! Загляденье, а!... Проснулся я от толчка М. Я от него отшатнулся, пока не понял, что сон прошел. М посмотрел на меня странно, изучающе. - Задремал, гляжу. - Да... сон какой-то психоделичный причудился. М. изменился в лице, но ничего не ответил. Костер догорал, шашлыки были съедены, и мы отправились спать. Утром, обмолвившись парой слов, мы поехали домой. Настроение было скверным, не смотря на прекрасную погоду, да и М. помалкивал. Лишь один раз он спросил меня: а что мне снилось. "Ничего" - ответил я, отвернувшись. Тем временем дорога привела в город. М. отвез меня домой, сам же, сказав, что забыл документы в домике, поехал обратно. Следующей ночью мне вновь снилась женщина. Подняв перед собой руки, она немым криком призывала меня на помощь, пока М., крича страшные ругательства, поджигал ее. Уже горя, она перешла на истошный крик. Проснулся я в поту и горячке. Пролежал так пару дней, пока температура не спала окончательно. До М. дозвониться я не мог. Также не могли до него дозвониться и его родители, жившие за границей. Они, впрочем, привыкли к его походам в глушь. Я же беспокоился. Наконец, поздней ночью мне позвонили. Молодой женский голос попросил меня прибыть в больницу, в ожоговое отделение. Прибыв туда, я встретил М, всего перевязанного бинтами, но идущего на поправку. При виде меня он тихим голосом попросил уйти медсестру. - М.! Что случилось!? М. улыбался. Несмотря на свой общий вид, он был, видно, очень рад меня видеть. Как оказалось, причину его радости я не угадал. - С.! Сдохла, мразь, сдохла! Я стоял и смотрел на него непонимающим взглядом, но то, что он стал рассказывать, стало для меня тем ярким всполохом, что расставил все на свои места. Ранней весной прошлого года он шел по бурелому посреди затхлого, почти заросшего болота в надежде найти то самое больное дерево, которое можно было бы выгодно продать. Местные говорили ему о том, что болото было тем местом, где можно поживиться, но лично они все как один с ужасом воспринимали предложение показать дорогу. М. лишь смеялся над суевериями, но это место искал, искал тщательно. Однажды он набрел на некий, давно заросший ров, по которому шла речка, с человеческими останками на дне. Идя вдоль него, М. наткнулся на болотце, окруженное причудливыми березами. Они изображали как будто людей, взявшихся за руки и защищавших то, что скрывалось за ними. У одного из таких деревьев стоял древний, почти сгнивший автомобиль, по очертаниям судя по всему представлявшийся собой что-то из тридцатых-сороковых годов, а рядом еще один, грузовик. От грузовика шла дорожка, на которой ничего не росло - результат толи вытекшего в землю масла, толи бензина. И кости. На месте каждого дерева лежали кости, и дерево проросло через них. На верхушке одного из них М. увидел солдатскую каску - немецкого образца. Она нелепо нависала на стволе необычайной, антропоморфной черной березы, а рядом был вросший в древесину кусок ствола от пулемета. Но ничего из этого не поразило его больше, чем то, что было внутри стены из берез. Там стояло два дерева. Одно издали напоминало черного человека, широко расставившего ноги и протянувшего одну руку-ветвь чуть в наклоне. В конце этой ветки был сук, напоминавший пистолет. Второе, белая березка, была в виде человека, стоявшего на коленях и молившегося на краю у канавки, явно рукотворной, но чрезвычайно заросшей. М. стало не по себе. Черную березу он окрестил фашистом, а белую - жертвой, но жажда денег пересилила страхи. За такие узоры коллекционеры дадут много денег. Он разжег костер, устроил небольшой лагерь и стал отпиливать наиболее красивые сучья от черного "фашиста". Ночью к нему пришла женщина. Она умоляла его беззвучным криком спасти ее, но он не знал, как, а голос - тяжелый, ненавистный и стальной - требовал его освободить. М. чуть не сошел с ума в ту ночь, а на утро, повелеваемый неведомым себе стремлением, под корень спилил черное древо и затопил его. На месте этом образовался ключ, но наполненный такой ядовитой водой, что, попробовав малость, М. блевал всю неделю. С тех пор каждую ночь он слышал голос. Женщина умоляла его спасти, а фашист - освободить из водного плена. М., вернувшись через неделю на это место, застал белую березу вставшей и закрывавшей глаза. Его обуял нечеловеческий ужас, но, пересилив себя, он громко заорал, что его так просто не возьмешь, достал нож и отрезал у березы часть коры, с которой полился сочный ярко-красный сок. Место затопления "фашиста" он нашел достаточно быстро и уже бесформенную корягу сжег, с таким ожесточением, как будто это был его враг. Во сне на следующую ночь к нему пришла женщина, но теперь она была окровавленной. М. пригрозил, что, если она не перестанет приходить, он сожжет и ее, а так будет резать от нее кусок за куском. "И.... как ни странно, все прекратилось. Я уж было подумал, что это все галлюцинации и буйная фантазия, но... мне позвонил коллекционер и предложил деньги за образцы такой древесины, что я встретил на болоте... Я испугался и позвал тебя... - шепот М. почти окреп, - а когда увидел твой страх на лице, и, ночью, встретив эту суку снова, решил покончить с ней навсегда". М., приехал обратно, пришел на болото с бензином. Уже была ночь и скрюченные деревья страны нависали над них в страшных человеческих позах. Он пробрался через них и увидел: ему показалось на миг - не белую березу, а женщину, молодую, в оборванной одежде, умолявшую его не делать ей больше больно. М. почувствовал, как руки сами опускаются, но, пересилив себя, облил женщину бензином и поджог. Женщина истошно закричала и бросилась на М. Тот отскочил в ужасе, достал нож и воткнул его в грудь горящего древа. Нож прошел как будто в живую плоть. М., не силах больше на это смотреть, постарался убежать, не заметив, как загорелась его одежда. Лишь жар, сжегший кожу на спине, привел его в чувство. - Как добрался до деревни, я не помню, но все же... мертва тварь! Больше она ко мне не приходила - закончил он свой рассказ и выдохнул. Я стоял, в растерянности, не понимая и отказываясь верить, но сердце подспудно шептало - правда, правда, правда! Наш разговор прервал полицейский. Он грубо попросил меня выйти, а на вопрос, почему, лишь пригрозил, что я подпаду под статью. Я попрощался с М. и вышел из комнаты. - Сестра! - позвал я ближайшую сиделку: что случилось? Почему пришла полиция. Та уставилась на меня: - А вы не знали? Погорелец то человека сжег. - Как человека?! - Ну на болоте. Нашли его в деревне, а МЧСники потом пожар на пол-леса тушили. Ну и обнаружили на поляне одной труп, весь сожжённый бензином. Вся больница об этом говорит. Я опустил глаза. - И что за труп? - Женщины. Говорят, она вся истерзанная, до смерти была замучена, прежде чем её сожгли. Так что маньяк ваш друг. Еще какой маньяк, согласился я и вышел за дверь. Более никогда я не видел и не стремился увидаться с М. С клиники его перевели в изолятор, а суд постановил его сумасшедшим. Что весьма печально, но абсолютно правильно, ведь, что он рассказал мне, было истинным сумасшествием и небылицей - и я заставил себя поверить в это, однако иногда, глубокой ночью, я еще представлял в огне костра или камина горящую и истошно кричащую женщину.