Следы на капоте

______________

      Как бы иронично не звучало, но даже их знакомство началось ниже уровня осточертевшего обоим горизонта: они встречаются первый раз в забитом до ужаса метро, где пахнет спёртым тухлым воздухом. Казалось бы — куда ещё ниже?       Каспар сидит, потому что у него достаточно наглости и силы, чтобы занять сидячие места, и этот мир бесит его немного меньше обычного. Каспару 15, у него есть странная кепка, сдвинутая к уху, никогда не заживающие ранки на костяшках пальцев, широкая улыбка невпопад и сходящие с ума гормоны. Он ещё не определился, хочет ли быть грозой школы или душой компании, поэтому, ударяя кого-нибудь в челюсть, говорит: «Прости», и предлагает выпить за школой. Обычно ему не отказывают.       Перед его лицом маячит раскрытый карман чьей-то куртки отвратительного непонятного цвета, из которого торчит красный привлекающий уголок приоткрытой пачки сигарет и несколько купюр. Каспар поднимает глаза на владельца сего богатства и недоверчиво сводит брови, распуская по лицу тонкие складки: паренёк на вид его ровесник, если не младше, и это очень странно, что он так смело не следит за своими вещами. У него совершенно устаревшая причёска с огромной чёлкой, падающей на глаза, приятная острая линия челюсти с родинками, прячущимися в воротнике, перемотанные изолентой наушники в ушах, однозначно дорогие часы, поблёскивающие золотым ремешком, и настолько тонкие ноги, что Каспар даже подумывает уступить бедному парнишке место, потому что, наверное, стоять в поезде ему очень тяжело.       Каспар действительно из чистого любопытства бесцеремонно влезает в карман незнакомца, не испытывая ни капли стыда. Он считает, что содержимое карманов пооткровеннее любого другого «зеркала души». Именно поэтому у него они всегда вакуумно пустые или с фантиками от жевательных конфет. Мальчик вытягивает помимо замеченного ранее ещё и пачку презервативов, присвистывает, с насмешкой глядя на ошалевшее лицо незнакомца, и вызывающе начинает пересчитывать чужие деньги, пока тот приходит в себя.       — Мелкий, ты чё творишь, а?! — наконец шипит парень, пытаясь не привлекать внимания окружающих и выглядеть угрожающе. Каспар смеётся вслух: любой новорождённый котёнок выглядит опаснее этого беспомощного существа на тонких ногах.       — И это мне говорит тринадцатилетняя девочка-анорексичка? Мне вот просто интересно, куда ты с таким арсеналом собрался, а? — заливается сидящий, тыкая хозяина предметов в своей руке в коленку.       — Мне восемнадцать, — измученно отвечает парень, и чувствуется, что ему приходится говорить это не один раз в день. Он выжидающе протягивает руку, и его законное имущество снова возвращается к нему от открывшего в удивлении рот Каспара.       — Да ну нафиг. Покажи паспорт!       И непонятно зачем, видимо, чтобы показать своё превосходство хотя бы в возрасте, он действительно лезет в сумку, висящую через плечо, хоть и закатывает глаза.       — Джо-зеф Сагг… — читает вслух Каспар после знакомства с датой рождения, которая действительно говорит о том, что его владельцу несколько дней назад исполнилось 18 лет, — Раз уж так, то я Каспар Ли, не очень приятно познакомиться, но здесь всё равно очень скучно, так что… — парень в кепке протягивает несерьёзно распахнутую ладонь новому знакомому, но тот не особо спешит её пожимать, одаривая Каспара сомнительным взглядом. И всё же в секунду, когда тот делает минимальное движение руки к себе, Джозеф с необоснованным почти испугом хватается за неё, ощущая под большим пальцем шершавость поцарапанной кожи.       Они выходят на одной станции уже зная, что между ними разница в три года в возрасте и в столько же сантиметров в росте, потому что Каспар стремится как минимум к 185 сантиметрам, а Джо остановился на 174 два года назад. Они делятся сухими цифрами, что царапают нёбо хуже засушенных апельсиновых корок — господи, кому бы, кроме них, пришла в голову идея попробовать их на вкус — но в целом общение связывается в неплохо скреплённые звенья, склеенные смазанным «КаспЕр» и раздражающим «дистрофик».       Это происходит в начале сентября, вокруг ещё пышет последними всполохами лето, они излучают юность, и этот учебный год обещает быть хорошим.

~*~

      В школе начинается безостановочное переплёвывание замусоленными записками с кратким, как в телеграммах, сообщением: время, место, крестик, означающий шутливый поцелуй. Карманы начинают наполняться ими с каждым днём, и для них это сродни проливному дождю в сердце Сахары.       Оказывается, что у Джо есть чёрная малышка Audi TT с затонированными стёклами, и каждый день парни запрыгивают в неё, скидывая сумки и любые обязанности на заднее сидение, уезжая куда-нибудь за пропитанный запахом несвежей рыбы город — главная отрицательная черта проживания в промышленном поселении у моря. Их город небольшой, но не совсем безысходный, как может сперва показаться: здесь можно устроить прекрасную, полноценную жизнь. Но всё же большая часть населения — рыбаки, домохозяйки и геи. И поэтому юноши предпочитают уехать хоть немного вглубь острова, чтобы создать иллюзию непричастности к этому странному месту.

~*~

      Первое время Каспар с удовольствием ожидает, когда сможет использовать нового друга в качестве поставщика пива или пропуска в клубы, но ни в первую неделю, ни в последующие их не тянет к таким развлечениям. Зато значительно растёт притяжение друг к другу.       Каспар понимает это очень легко, когда он, ненавидящий чувствовать себя неумелым и маленьким, неосознанно просит закурившего Джо научить травиться никотиновым дымом. Конечно же, он умеет курить, знает, как ему удобнее держать сигарету, насколько глубоко стоит вдыхать первый раз. Просто он чертовски ненавидит табачный дым, ненавидит привкус смоляной горечи на языке, ненавидит эти сизые змеиные струйки, выходящие из раскалённого тлеющего конца плотной трубочки, поэтому не делает этого. Но Джо почему-то не даёт сигарету в чужую руку, а подносит её к губам Каспара самостоятельно, что-то говоря о вреде курения, которое оказывается не таким уж и отвратительным, если собрать всё внимание на нервных окончаниях губ в тех местах, где они соприкасаются с широкими тёплыми пальцами. Глаза сами закрываются, и Каспар через раз забывает сделать вдох, когда сигарета оказывается у него во рту, а пепел сыплется прямо на голые колени, хотя окно в машине открыто нараспашку. Если бы младший открыл глаза, он бы видел, с каким упованием Джо наполняет его лёгкие ядовитым дымом, забывая стряхнуть сгоревшие частички, когда в трепетании его ресниц пытается угадать (и угадывает) послание, зашифрованное азбукой Морзе.       С этого момента они курят исключительно одну на двоих, и Каспар никогда не прикасается к сигарете руками. Иногда Джо лёгким движением касается его колен, чтобы сбросить постоянно падающий пепел, задерживается там на пару секунд, после которых делает по-особенному рваную затяжку. Они придумывают этот обряд, что интимнее всех возможных взаимодействий, и это их маленький способ приостановить время: «Давай ещё одну…», —говорит Каспар каждый раз перед тем, как покинуть машину. И у них появляется ещё пара общих минут в запахе табака с прикосновениями сквозь сизый дым.

~*~

      И несмотря на вечно распахнутые карманы, себя Джо раскрывает неохотно и туго, запечатываясь десятками сигарет, взглядами в окно и встречными вопросами. Впрочем, Каспар тоже не отличается любезностью в открытии своего «я». Они позволяют друг другу изучать себя не больше, чем может узнать слепой, который читает шрифт Брайля. Слепой, не знающий шрифт Брайля. Подставляют друг другу несвязные, разбросанные по ленте жизни факты о каких-то родственниках, лучших подарках на Рождество, любимых соусах к пицце... Но этого хватает, чтобы прощупать друг в друге что-то болезненное, негласно запретное, что так и остаётся за спинами, а опрокинутые слова впитываются в машинные коврики всё глубже.       Удивительно быстро юноши притираются к кожаным сидениям, и тесный автомобильный салон чувствуется комфортнее комнат в придорожных мотелях или даже собственных. Они останавливаются на обочинах свободных дорог с более или менее симпатичными видами, водят пальцами по лобовому стеклу, прочерчивая траекторию полёта пролетевших птиц, сталкивая линии друг друга, чтобы коснуться ладонями. Джо иногда зарисовывает что-то в большом блокноте и обещает нарисовать комикс, прототипом одного из персонажей которого будет Каспар.       Каспару нравится становиться карандашными набросками и планами на «когда-нибудь».

~*~

      Когда майки и шорты сменяются свитерами с мягкими длинными рукавами, они покупают горячие напитки в придорожных кафе, а Каспар начинает таскать в рюкзаке толстую книгу с листами, отдающими желтизной, и стёртыми нитками в переплёте. Он выбирает не глядя, думая, что толстые старые книги должны нести в себе умные мысли, а Джо, вроде, любит говорить о глубоких вещах, распылённых на всё возможное пространство. Самой толстой на полке оказывается «Моби Дик», и, находясь на унылом побережье, Каспар совершенно не желает читать длинную историю, наполненную морем, но каждая страница этой книги выглядит, как обещание. Обещание, что если они начнут читать её вместе, то и закончат также. А значит, у них впереди как минимум более полутысячи листов.       Каспар привычно закидывает ноги на колени Джо, подошвой ботинок оставляя на матовой поверхности дверцы песочные следы, которые никто никогда не оттирает достаточно, читает вслух, абзац за абзацем, медленно и с неловким выражением. И от книги, как от лучшей ароматической свечи, в салоне нестерпимо, до рези в глазах пахнет морем, но не тем придорожно-побережным, что всегда заполняет горизонт вокруг них, а далёким и бессушным, дающим чувство обманчивой свободы, которая заканчивается скупым выбором: умереть сейчас или немного потерпеть. И кто, как не они, с обречённым туманным чувством в молодых распахнутых душах, не замечая, начинают цепляться за второй вариант.       Паузы шелестят книжными листами и гудят работающим обогревателем в машине, каждые последние слова мягким эхом звучат в ушах, и эти секунды какие-то чертовски нужные. Когда Джо вставляет в эту тишину негромкие фразы, Каспар с облегчением выдыхает, пряча этот жест среди страниц, и в его глазах читается бесконечное: «Говори ещё, прошу тебя, как можно больше, говори, эта книга не должна заканчиваться… а ты, ты не молчи…».       И однажды Джо отправляет особенно тихий набор бубнящих звуков, складывающихся в греющий где-то внутри (нет, конечно, это делает не очередной глоток горячего кофе) вопрос: «Почему ты так много времени проводишь здесь, со мной? Разве у тебя нет других мест, чтобы зависнуть, ну, с друзьями?».       Каспар на это поджимает губы и хочет уже упустить эти слова, дав им рассеяться в потоках тёплого воздуха печки, но зачем-то говорит, что просто не считает себя общительным. Конечно, он умалчивает, что приехал в этот город незадолго до странного знакомства и не успел найти, хоть и пытался, ни одного приятеля. Но даже чувствуя неполноту прозвучавших слов, никто не пытается вытащить больше. Это, вроде, невидимый порог, за которым снуют непроизносимые темы, которых они сторонятся, хотя в подсознании ясно видят за внимательными зрачками друг друга.       И Каспар снова замечает знакомые часы на руке Джо, который привычным жестом закидывает руку за голову, когда чувствует себя неловко, а шерстяной рукав съезжает с обведённого золотом запястья. Но в голове в этот момент всплывают свисающие с шеи перемотанные наушники. И вопрос о том, почему же, имея возможность купить хоть целый прилавок таких же, окружая себя только лучшими вещами, Джо слушает музыку вот в этих, стареньких, кажется логичным продолжением прошлого вопроса. А ответ: «Я легко привыкаю к любым предметам, которые мне нравятся», отзывается у Каспара непроизвольной непонятной дрожью в глубине позвоночника, потому что ему кажется, что он Джо определённо нравится.       Желание быстрее спрятать себя среди букв заставляет уткнуть глаза обратно в книгу, и оба не замечают, что Каспар пропустил полтора абзаца, начав читать откуда-то с другой страницы.

~*~

      Когда Джо и Каспар встречают свой первый совместный рассвет, они понимают, что низвергаются в общую пропасть, которую открыли друг в друге, и чем светлее утреннее небо, тем необходимее и неистовее потребность к бесконечному падению.       С позволения Джо Каспар сидит на капоте, поджав колени, хотя мог и не спрашивать никакого разрешения, ведь старший отчего-то запрещает ему ровным счётом одну вещь (и то уже давно без должной серьёзности) — напоминать о тонких ногах, зато позволяет гораздо больше, чем должен был бы, например, ставить ноги на решётку радиатора дорогой — прежде всего сердцу — машины.       Каспара потряхивает от утреннего недвижимого прохладного воздуха, от непередаваемой красоты не в яростно пытающемся понравиться пёстром небе, а в изгибе запрокинутой шеи и глазах непривычного цвета индиго из-за отражённых облаков, от сдерживаемой из последних неразвитых душевных сил лавины нежности, что горячим потоком бьётся в кончики пальцев, отчего они немеют.       И в тот момент, когда юноши понимают, что зачарованно смотрят не на постепенно восходящий алый круг, а друг в друга, солнце опьяняюще резко разрывает перед собой облака, длинные утренние тени безостановочно сплетаются друг с другом, и тогда посреди ожившего мира два не-космических тела окончательно попадают в поле сильнейшей взаимной гравитации.       Весь их первый поцелуй, или другими словами череда слепых нескончаемых прикосновений, сжимание до треска одежды на спине друг друга, притягивания до столкновения лбами, которые приводят к появлению двух небольших царапин на гладкой поверхности автомобиля — одна от ремешка часов, другая от грубой подошвы ботинка, — всё это складывается в памяти в нескончаемую превосходную палитру неповторимых цветов и оттенков, без существующих названий. Жемчужно-голубоватый облачный, скользящий по небу размытыми полосами, а по лицам гладкими тенями, пурпурно-ослепляющий над линией горизонта и ещё ярче на щеках, и совсем не поддающийся описанию лиловый, темнеющий от уголков губ к их центру.       И никто не смеет осудить их за это, сказать, что эта картина вызывает неприятную приторную сладость до тошноты у корня языка, что это глупо и ужасно, потому что у Каспара всё ещё безукоризненно точный и сильный удар правой, а их первый рассвет — это, всё же, красиво.       Они осознают, что солнце не тянет их за собой, всё выше и выше, к крайней точке своей максимальной высоты, хоть земля и уходит из-под ног, а мир становится отдалённо-нереалистичным.

~*~

      Гораздо сложнее осознать своё положение на обыкновенной планете Земля становится через пару недель, когда Джо с умиротворённым видом, таким привычным во время вождения, сидит за рулём, направляя машину по одной из приятно-ровных дорог, а Каспар, не отрывая от друга взгляд, чувствует неожиданно сильный бунт подростковых гормонов, которые напрочь стирают понятия «скованность» и «робость», зато ясно дают руке Каспара направление — бедро Джо. Ладонь опускается мягко, с лёгким поглаживанием, и парень на водительском сидении лишь незаметно расслабляется, с удовольствием поглядывая на комфортно улёгшуюся руку. Его состояние немного меняется на напряжённое, когда пальцы съезжают чуть сильнее в сторону шва с внутренней стороны и упрямо, хоть и медленно, что только усиливает напряжение, ползут выше. Как только лицо Каспара приобретает самое хитрое и заговорщицкое выражение, а ладонь нагло накрывает ширинку, Джо понимает, что это не смешная игра, давит на тормоза, неуклюже останавливаясь на обочине, и громко сглатывает, не осмеливаясь взглянуть в лицо Каспара, но всё же пальцы одобряюще накрывают ладонь, и парни чувствуют, что красный свет раскалён до предела, и это повод дать уже друг другу такой необходимый зелёный.       Они делают это первый раз на заднем сидении, не заходя окончательно далеко, ограничиваясь взаимными сладкими ласками. Не то чтобы в этом было много замкнутости и смущения, совсем нет, они посвящают себя друг другу в полной мере, целуют горячо, по-взрослому, выбивая из лёгких очаровательные стоны, просто в машине не удобно делать что-то большее. И Каспар впервые признаётся самому себе, что несмотря на чуть ли не по-девичьи тонкую талию, плечи Джо, широкие, крепкие, мускулистые, чувствуются самым устойчивым и сильным объектом в мире, когда он обхватывает их до боли в пальцах, резонансом передавая дрожь своего тела в его.       Вскоре парни узнают вкус друг друга преимущественно везде, но всё ещё знают друг о друге меньше половины того, что следует знать хорошим друзьям. Тем более друзьям, которые полностью отдаются друг другу в не-дружеских действиях. Но это их осознанный и обоюдный, хоть и не обсуждаемый, выбор.       И конечно, они не считают нужным прятать красные пятна на шеях в воротниках свитеров, а гордо носят их рядом с оставленными случайно ожогами-точками от сигарет.

~*~

      Через какие-то восемь месяцев в книге загнут уголок одной из последних страниц, потолок машины покрылся пятнами от извечного дыма,уже шестнадцатилетний Каспар лениво, но нервно покачивает отчего-то босой ногой, свисающей с колен Джо, на которых он уютно умостился, прижимаясь всем телом, и чувствует, как каждый вздох Джо перед несказанным словом замораживает внутри скудные запасы воздуха, посылая короткие судороги в каждую часть тела. Необоснованно холодно, а на улице лето, и асфальт плавится прямо под колёсами.       — Я улетаю. Завтра, — Джо говорит короткими выстрелами, потому что такое не говорят как-то иначе, а только обрывают, сразу зажмуривая глаза и отворачиваясь. Он касается губами волос Каспара и гладит по спине ничуть не нежно, а рвано и цепляясь за ткань.       До Каспара наконец доходит, что солёным морем пахло заранее изнутри, и теперь оно бьётся в горле болезненным комом, ревёт в ушах ураганным ветром, сдерживается закрытыми веками и печёт там, печёт неистовой обидой, совершенно не согревая, и его волны издевательски разбивают все заботливо построенные осады из молчания и недосказанности. «Никакие преграды не предостерегли», — горькое заключение выносят оба, когда становится гадко и больно смотреть друг на друга. Каспар просит отвезти его домой, пересаживаясь на пассажирское сидение, и зачем-то впервые пристёгивает ремень безопасности, цепляясь за него всю поездку, со злостью дёргая на себя. Он обижен на Джо за долгое бесполезное умалчивание того факта, что его родители запланировали обучение за границей год назад, за его слишком плавную и аккуратную манеру вождения, за непонятую до сих пор недочитанную книгу.       Но чистую ненависть испытывает исключительно к себе самому, потому что он тоже нарочно изначально не говорил, что приехал сюда ровно на год по программе обмена из Южной Африки. И год заканчивается ровно через две недели, а он позволил себе прирасти к этому месту так крепко, как не привязывался ещё ни к чему, и разрезать верёвки из сигарет, поцелуев и километров одним ударом нестерпимо больно, да и нереально.       Каспар хочет оставить от себя хоть что-то весомое, поэтому посреди ночи, последней ночи, когда их с Джо разделяют не сотни-тысячи километров, магнитом тянется к бесконечно знакомой машине, оставленной на обочине у дома. У него в кармане какой-то ржавый гвоздь, который царапает уже не идеально гладкий капот с издевательским скрипом, оставляя пошлую, неоригинальную надпись: «Я тебя помню», что значит для них, безусловно, нечто другое, большее и ни разу из испуга не сказанное. Две глубокие царапины снизу неприятно вливают в сознание воспоминания и заменяют излюбленный крестик, означающий шутливый поцелуй. В углу, вместо точки, даты, подписи остаётся смазанный след от почему-то мокрой ладошки, на месте которого остаётся белый солёный налёт.       Утром Джо смотрит на это со сбивающим с ног трепетом, а родители с дикой злостью, потому что автомобиль было решено продать. Джо просит заменить эту деталь на новую как можно скорее, до отлёта, чтобы оставить старую крышку капота себе, и так как его просьба срывается на полуистеричные тона, её выполняют тут же.       Израненную часть автомобиля Джо упаковывает самостоятельно, укутывая в несколько слоёв, и отправляет в багажное отделение с пометкой «Хрупкое», понятия не имея, что будет делать с этой вещью в новом доме.       Каспар думает, что Джо не оставляет ему ничего, кроме палитры того заката и уже сходящих пятен на груди, плечах и шее, но он не знает, что последняя закинутая в почтовый ящик записка, по их обычаю скомканная в бесконечное количество сложений, содержащая в себе время (только уже со счётом не на часы, а через год), место, всё тот же крестик, была принята хозяйкой дома за залетевший случайно мусор.       В новых городах каждый даже не думает о курении, потому что какой в этом теперь, чёрт возьми, смысл?

~*~

      Через год в городе всё так же пахнет несвежей рыбой, море не покидает поле зрения, и, всё же, это место такое же безысходное, как кажется на первый взгляд. Джо приезжает с хрупкой невесомой надеждой, которая кажется напрасной с каждым часом нахождения у входа в метро, который был прописан в той последней бумажке. И когда он понимает, что не увидит среди толпы людей знакомые светлые черты, которые помнит до каждой маленькой детали своим художественным восприятием, помнит даже на вкус, он позволяет в голове появиться одной, ранящей не так сильно, как остальные, наивной и обманчивой мысли: «Неужели у меня такой неразборчивый почерк?..»

~*~

      Каспару 21, он ненавидит дурацкие кепки; не помнит вкус сигарет в упаковке с красной полоской; из его карманов совсем недавно перестали сыпаться последние смятые, пожелтевшие бумажки, скрупулёзно перекладываемые из одного места в другое, лишь бы не в урну; его телефонная книга лопается от количества контактов, потому что он наконец выбрал дружелюбие, а не бессмысленную агрессию, и по забавной случайности большинство имён в списке начинаются на такие неосознанно из-далёкого-знакомые звонкие «Дж»; все когда-то разбитые костяшки пальцев, зацелованные в своё время чужими трепетными касаниями, затянулись, не оставив даже шрамов. Единственные мелкие свежие царапинки появились только что, от острых полуглянцевых страниц новой книги. Каспару кажется, что это вполне справедливо — поцарапаться именно об неё.       Он держит в руках графическую новеллу, купленную только что, торжественные буквы на обложке которой услужливо сообщают, что автор — Джо Сагг. И Каспар абсолютно не понимает, как ему относиться к этой вещи: держать ли с восхищением, гордостью, трепетом, предвкушением, надеждой, обидой или безразличием…       Но всё же искренняя улыбка надписи на одной из первых страниц «Любые совпадения с реальными людьми и событиями случайны» решает всё самостоятельно. Потому что шесть лет назад в большом блокноте, под внимательным взглядом Каспара родились наброски пары страниц этой книги.       И Каспару безумно, до боли в тоскливо сжавшемся сердце, не изменившемся с тех времён, нравится быть исполненным и не забытым планом на «когда-нибудь».