homeless

Январь тлеет на горячих губах Чимина, догорает и плавится, впитываясь холодным огнём в мягкую алую кожу. Чимин облизывает эти губы снова и снова, и, наверное, они скоро обветрятся и будут неприятно жечь, но он, в общем-то, привык, что в нём постоянно что-то жжёт, и ноет, и болезненно тянет. Он засовывает покрасневшие руки в неглубокие карманы и звякает мелочью и ключами от съёмной квартиры, в которую так сильно не хочется возвращаться. Возвращаться не хочется, если честно, никуда, и кажется, что как-то проще остаться прямо посреди безлюдных улиц, застрять в бесконечном январе, топчась на месте или бесцельно шагая кругами и смаргивая запутавшиеся в ресницах редкие снежинки. Чонгук, наверное, тоже из тех, кто потерялся среди серых городов, шума машин или, может быть, самого себя - январь своими метелями путает и с ног сбивает, и совсем не удивительно, что так вышло. Он идёт где-то рядом, но ему, вообще-то, нужно совершенно в другую сторону - с Чимином не по пути от слова совсем, и чёрт его знает, почему их следы переплетаются на грязном снегу и ведут в абсолютно одинаковую неизвестность. У Чонгука в руках сигареты, крепкие, горькие и невкусные, и застывший морозный дым между пальцев, а у Чимина прячется где-то между сжатых ладоней рыжее-рыжее, как он сам, тёплое солнце, сбежавшее из самого жаркого лета. Чимин совсем не знает, как давно оно там и почему появилось - словно было с ним всегда, по умолчанию, не спрашивая, нужно ли оно ему вообще. Конечно нужно - как иначе, когда январи такие холодные и длинные, а рядом - вот разве что Чонгук, который из тех, кто потерялся окончательно в глубинах своих запутанных мыслей и тяжёлом ядовитом смоге. Но у него хотя бы есть настоящий дом, где хорошо и спокойно, и это явно не пустая полумёртвая квартира со старой мебелью и кричащим неуютом, правильный путь к которой никак не хочет запоминаться (и, наверное, к лучшему). В чонгуковом доме - в двух комнатах на самом последнем этаже высотного дома - остывающая постель, пятна расплескавшегося кофе на кухонной плитке и совсем немного забытых чужих вещей, пропитанных самыми разными воспоминаниями настолько сильно, что даже страшно к ним прикасаться. Чонгук упрямо разворачивается в противоположную сторону, и хочется никогда не вспоминать дорогу обратно, но ноги сами как-то, а Чимин в упор не понимает, как же получилось, что он так отчаянно ищет свой дом, а Чонгук самолично себя из него выгоняет. Теперь Чимин намеренно идёт следом, ему хочется знать много-много, и солнце из его ладоней почему-то рвётся наружу и слепит глаза. Чонгук говорит, мол, раздражает, жмурится и отмахивается стылыми пальцами, ускоряя шаг и пытаясь куда-нибудь укрыться. «Извини», говорит Чимин вслед, пожимает плечами и нечаянно начинает светить ещё ярче - уже, в общем-то, некому, но зато так становится не видно, как сильно жжётся и ноет в нём самом, и вовсе не из-за обветренных на морозе губ. // Когда Чонгук вытирает кровь с разбитых костяшек, опирается спиной о грязную кирпичную стену и медленно съезжает вниз, а темнота не перестаёт быть тёмной даже днём, он снова случайно натыкается взглядом на апельсиновую макушку, которую отчётливо видно даже в самой кромешной тьме, до того яркая и рыжая. Чимин, вероятно, совсем не обидчивый - улыбается смешно и чуть-чуть глупо, присаживается рядом и даже отдаёт сигареты, что ему, некурящему, без надобности. Говорит, сколько же с Чонгуком проблем, а ещё спрашивает, как вышло, что он нашёлся вот прямо тут - где-то в переулке, тёмном, страшном и грязном, среди коробок и спешащих домой с работы людей, замёрзший, избитый какой-то толпой пьяных хулиганов и глядящий чёрными глазами так странно и отчасти пугающе. Если честно, Чонгук не знает - ему до такой степени холодно, что уже всё равно. Он поднимается на ноги и бредёт домой, а Чимин снова плетётся следом, причитает, ведёт себя так, как будто они давние друзья, смеётся над своими же шутками, и, кажется, он снова слишком раздражающий, но Чонгук почему-то не прогоняет, и следы их вновь путаются друг с другом и ведут по одной заснеженной дороге. У самого порога чужого дома до Чимина доходит, что Чонгук смотрит безразлично, и потухшей пустоты в его взгляде едва ли не больше, чем холодной крошки в бледно-синих венах. Чимин ёжится, трясёт своими апельсиновыми пушистыми волосами и поднимает глаза, а потом долго-долго смотрит из-под длинных ресниц и никак не решается что-то сказать. Он ведь и есть сам тёплое рыжее солнце, разве что немножко бездомное и тоже совсем незаметно потухающее, и нет в нём ничего отчаяннее желания греть хоть кого-то, светить так ярко, чтобы скрыть то, что лучше в нём вообще никому не видеть, и безвозмездно отдавать своё тепло - кому оно гораздо нужнее. И, наверное, поэтому: «Впусти меня?» (если тебе это, конечно же, нужно)