Под Сталинградом

Взрослые говорили, что Советские войска освободили Сталинград от немецко-фашистских захватчиков. В немногочисленных каморках, землянках и других местах обитания людского племени, где еще остались радиоприемники, слышны были бравые песни, с трудом различимые за скрипом и хрипом помех. На деле же, факт освобождения ненамного изменил наше положение: жизнь нескольких десятков семей, переживших ад боев за город; холод, голод и болезни; охоту «фрицев» на евреев, оказавшихся на захваченной территории… По утрам мы просыпались, расставались - мать уходила в поисках работы как и все женщины, а мы разбегались кто куда - в поисках пропитания. Далеко не всегда мы были уверены, сможем ли встретить своих родных вечером, застанем ли их в живых. Наступало время моего триумфа - я была старшей среди оравы младших братишек и сестер. На моей ответственности, а точнее, под моим командованиям были и они, и другие дети. Их матери вместе с моей уходили работать на целый день. Чувство счастья от осознания собственной значимости в роли предводительницы, старшей и главной в этой компании цуциков, которые с восторгом и преданностью смотрели мне в рот и готовы были к исполнению любых моих желаний меркло перед непроходящим, не отпускающим ни на минуту ощущением животного голода... Август, когда фашистов оттеснили на окраины города, был по-особенному жарким. И все же необходимо было и собрать плоды, и что-то посадить на будущий год – надежда не оставляла людей ни на минуту. На поле выходили даже под обстрелом. Особенно, под обстрелом. И природа, действительно, не поскупилась на урожай - уродилось множество арбузов! Сладких, будто сахарных, с блестящими коричневыми косточками, вкуснее ничего я не ела больше в своей жизни. В дни бомбежек люди, которых обстрел заставал в поле, пытались скрыться, где только можно: бежали в сторону ближайшего леса, прятались за редкими кустами, а то и просто – в полной беспомощности валились на землю, прикрыв голову руками. Помню себя, услышавшую гул самолетов и упавшую прямо на землю неподалеку от какого-то куста. Самолеты шли очень низко. В открытой кабине я видела лицо пилота. Он смеялся, смотрел на нас, распластанных по земле, и целился спокойно, чтобы трассы пуль нашли наши беззащитные детские тела среди комьев земли. На всю жизнь запомнила этот взгляд смеющегося немецкого летчика, преследующего людей в поле. В том самом поле, с которым связана еще одна история... Все, кому уже исполнилось двенадцать лет, обязаны были вместе со старшими выходить в поля на работу в обмен на продуктовые карточки. Так все время трудились наши мамы (хотя, честно говоря, продуктов, которые мы получали по такой карточке, с трудом хватило бы на одного человека, а не на семью с двумя детьми шести и девяти лет... Мы, дети, в течение дня занимались какими-то нашими делами, но как только день клонился к закату, выходили на охоту. Задача, стоявшая передо мной и младшим братишкой Гарриком, была достаточно проста. Мы должны были «доставить домой» арбузы. Каждый обязан был принести не меньше двух (а вес арбузов нередко превышал наш собственный!). Кроме того, нужно было до наступления темноты подобрать с земли упавшие колосья овса или пшеницы. Понятно, что опасность быть пойманными осложняла наши действия. Если бы нас схватили за сбором «государственных ресурсов», то не избежать расправы: или могли застрелить в темноте на месте, или судить – вплоть до тюрьмы. Среди начальников, отвечавших за полевые работы, были те, которые старались «не замечать» пытавшихся подкормиться детей. Но были и другие. Так что я не рассчитывала на то, что, если нас поймают, то я, братишка или мама сможем избежать сурового наказания. …И вот, после заката я бреду по полю: в одной руке тащу арбуз, в кулаке другой зажаты колосья овса. За мной – брат с двумя арбузами. Стемнело еще больше. Тут–то мы и обратили внимание, что в поле есть еще жизнь – какие-то зеленые точки передвигались в ночной темноте по краям поля. Стая волков – тощих и костлявых – таких же, как наши щуплые и истощавшие детские тела, бежали по кромке поля, пытаясь обогнать нас. Останавливаться нельзя было ни на минуту, и мы, продолжая идти по полю, шепотом держали с Гарриком совет. Братишка испуганно посоветовал, чтобы мы швырнули арбузы в волков – может, это испугает их. Я вся сжалась, причем не от страха перед животными, а от мысли, что придется бросить здесь еду и вернуться к маме домой с пустыми руками: не съедим мы красный сладкий арбуз, не сварим из зеленых его корок варенье, которое смогло бы поддер- жать нас много дней… Нет, если уж еда находится у меня в руках, не уступлю и не откажусь от неё! Решение было принято, и страх исчез. Я подхватила с земли какую-то палку и, размахивая ею в сторону волчьей стаи, начала громко кричать. Я кричала, пытаясь испугать волков, забыв о других опасностях: о том, что меня могут услышать немцы или начальники полевых работ… И волки начали отставать. Они сопровождали нас до самого края поля, но больше не пытались приблизиться. То ли испугались моих криков, то ли мы были настолько истощены, что наши тела даже не пахли мясом. Тогда, в девять лет, я окончательно пришла к выводу насколько звери человечнее людей. И до сих пор так думаю.