Неверный Выбор

       Как думаешь, мы способны жить даже тогда, когда нас уже нет? Когда о нас забыли, как об использованных вещах. Я думаю, что да. Я сейчас именно так и живу. А что? Такая жизнь мне по душе, никто не знает кто я, не знает о моем прошлом, не жизнь, а красота. Но… с недавних пор все изменилось. Я расскажу все с самого начала, как все было. Земля пережила самый ужасный момент в ее жизни – войну. Войну, в которой участвовали все без разбору, дети, женщины, даже старики. Для детей была уготовлена особая участь. Они были подопытными крысам, на них ставили эксперименты.        На тот момент мне было 6 лет, когда нас вели в военную лабораторию, чтобы получить свою «порцию». Лаборатория выглядела через-чур стерильной. Стены, отделанные белыми плитами, пол из белого мрамора, все шкафы, столы, стулья, абсолютно все – белое. Как еще ученые не сошли с ума, находясь тут? Все люди, как и мы, одеты в белую одежду. Перед входом в лабораторию нас обрызгали каким-то раствором, видимо, чтоб удалить все микробы с поверхности кожи.       Когда партия детей, в которой была и я, дошла до нужной точки, а это оказалась самая дальняя комната, в которой находилось всего 3 стола, стоявших в ряд, и 1 ученый. Странно, что он единственный, кто был в докторском халате и одет в обычную строгую одежду. Нас поставили в ряд и попросили подойти к столам. Каждый из нас не хотел этого. Дети стояли, как вкопанные и с опасением смотрели на столы и на самого доктора. Я, переборов страх, вышла вперед и медленно пошла по комнате. Смотря себе под ноги, я видела свое отражение и свое измотанное лицо. Эти синие мешки под глазами, засаленные каштановые волосы, потрескавшиеся губы… Я не узнавала себя. Будто смотрю в зеркало и вижу сорокалетнюю старуху. Дойдя до самого первого стола, я посмотрела на старика-ученого. Его лицо было все в морщинах, со злобной ухмылкой, он смотрел в мои испуганные глаза своим отвратительным и мерзким взглядом, будто еще немного и из меня отбивную сделают. Ученый достал из кармана запечатанную иглу для шприца, затем, взял один шприц со стола, в котором была какая-то жидкость, вставил иглу в шприц. Тут у меня сердце в пятки ушло, я с ужасом понимала, что сейчас «это» окажется во мне. Ученый с охотой схватил мою руку и ввел иглу шприца ко мне под кожу. Не приятная боль последовала за этим. Потом, он ввел и саму жидкость, с этого момента началась адская боль, причем, на протяжении всей моей жизни. Я запомнила взгляд этого мерзкого докторишки, как своего главного врага, на всю свою оставшуюся жизнь.        Каждого ребенка, который прошел эту вакцинацию, поместили в отдельную палату. Каждый день нас обследовали, осматривали место укола, затем полностью. Нас не выпускали дальше палат. В них мы ели, спали, в них нас и осматривал. Никто не мог уснуть, всякого, кто пытался хоть как-то пообщаться, даже при помощи перестукиваний, уводили в отдельную комнату, а когда ребенок возвращался, он не мог даже рот открыть. Каждую ночь, когда я уже кое-как засыпала, я тут же просыпалась с ужасом от детских криков. Они звали на помощь или просто кричали из-за всех сил. Нас становилось все меньше и меньше, пока я не осталась одна. Мое состояние никак не улучшалось, все те же мешки под глазами, которые, как мне казалось, становились все больше, засаленные волосы, сухая кожа и потрескавшиеся губы. Я потеряла счет времени, пыталась ориентироваться, когда наступает ночь, а когда утро, но все мои попытки – тщетны.

***

      Прошло уже несколько дней с того момента, как я осталась одна. Как я об этом узнала? Просто каждую ночь я спала спокойно, никто не кричал, не пытался пообщаться. Утром меня вновь осмотрели, затем, я просто сидела на своей кровати и смотрела в пол, ожидая чего-то нового. И это «новое» наконец настало. Ко мне вошел тот самый злобный доктор, который и проводил эту вакцинацию. С ухмылкой, он осмотрел мою руку, которая была вся липкая от грязи. Затем, он вышел из моей палаты. Слышался только гул, он что-то говорил своим коллегам. Спустя пять минут, пришел совершенно другой врач, более молодой. На вид – лет 30, если бы он тут не работал, то можно было бы подумать, что он прилежный семьянин. Этот врач вывел меня из палаты и повел по белому коридору. Было пустынно, никого кроме нас тут не было. Он завел меня в огромную белую комнату и оставил меня одну. Эта комната больше походила на ангар для какого-нибудь небольшого самолета, по типу истребителя. Неуверенными шажками я прошла вперед, надеясь, что хоть сейчас будет что-то хорошее. Вдруг, позади меня открылась та же дверь, в нее вошел мальчик моего возраста, худой, что все кости видны. Все его руки были в шрамах, такие же засаленные волосы, как мои, но черные. Что я хорошо в нем запомнила – это его ярко-голубые глаза. Это было единственное живое в нем. Через секунд 15, открылась другая дверь с другого конца «ангара». Из нее вышла девчонка, нет, лучше сказать девушка лет 17 с бело-желтоватыми волосами, которые были до поясницы. Ее лицо было еще более ужасным, чем мое. Она будто высохла. Все кости были видны, особенно на руках. Когда она смотрела мне в глаза, мне хотелось убежать, было чувство, будто на меня смотрит оживший мертвец. Она ковыляла к нам, перебирая своими костлявыми ногами достаточно быстро для полумертвой. Мы стояли втроем и с удивлением смотрели друг на друга. Спустя столько дней и кто-то остался в живых, кроме меня. Это радовало. Каждый из нас трогал, щепал или тискал друг друга, чтобы удостовериться, что это не галлюцинации, не сон, а реальность. Мы все были рады так, будто видели своих близких и родных. Ничего не говорили, ни слова, а только тяжело дышали. Мы так простояли около часа, показывая на руки, что случилось с местом укола. Я вся была покрыта некой сытью, у парня на руке вскочили волдыри, которые смахивали на ветрянку. А у беловолосой появились синяки, будто ее били. Тут вошел тот самый «семьянин» вместе со злобным доктором. Они мило беседовали о своих исследованиях, подходя к нашей троице. За ними шли 3 медсестры, которые несли в руках какие-то сложенные аккуратно вещи. Хорошо накрашенные девушки, с пышной фигурой, как у фотомоделей и с белоснежной улыбкой шли, как на параде. У каждой на поясе бренчали наручники. Они синхронно положили вещи около нас, затем взяли эти самые наручники и заковали нас, после, отвели каждого в отдельную комнату. Мы смотрели друг на друга с тоской и грустью. Нам не хотелось расставаться, будто мы знакомы всю свою жизнь. Беловолосая даже плакала и вырывалась, когда ее вела медсестра. Я и парень просто смотрели, у нас не было сил даже на то, чтобы плакать. Меня отвели в какую-то темную комнату, где ничего не было видно. Как только меня довели до середины комнаты, свет включился. В комнате была всего лишь ванна, наполненная теплой, почти горячей водой. Медсестра сняла с меня наручники. Как только дверь, в которую мы зашли, закрылась, с ее лица исчезла улыбка. Она ненавидела эту работу, ему саму взяли в плен, для хозяйственных дел, как секретаршу. Я сняла с себя одежду и залезла в воду, пока медсестра следила за мной, чтоб я никуда не вышла. Неужели, с этого момента, ко мне начали относиться, как к человеку, а не как к помойному животному. О, эта теплая вода, я будто снова побывала у себя дома, где все тихо и спокойно. Когда ты лежишь в ванне поздним вечером, включил на магнитофоне свою любимую песню, никто тебе не мешает. Просто прекрасно. Но все прекрасное когда-нибудь заканчивается. Медсестра вытащила меня из столь приятной воды и заставила одеваться. Я не могла ее не послушать и не одеться. Новая одежда, которая, как и предыдущая была белая, на ощупь приятнее прежней, видимо, эта сделана из хлопка. Одевшись в эту новенькую одежку, меня повели дальше по комнатам. В следующие комнате мне дали еды и воды. В отличие от той, что мне давали ранее, у этой не было привкуса резины. А что насчет следующей комнаты… это была самая ужасная комната, не считая той с тремя столами. В ней находилось кресло. Обычное кресло из темного дерева, обшитого белым бархатом. Я села на кресло беспрекословно, положив руки на подлокотники. Медсестра выключила свет. Несколько минут стояла полная тишина, потом я услышала, как женщина медленно выходит из комнаты, видимо, чтобы я не волновалась и думала, что я не одна. Когда она ушла, меня пронзила паника. «Что сейчас будет? Чего мне ждать? Нужно ли мне бояться?» - проносилось у меня в голове. Вдруг раздался какой-то механический звук. Что-то заработало. Звук доносился около моих рук. Я пыталась пошевелить ими, но было уже слишком поздно. Меня приковали к стулу. Внезапно передо мной появилась проекция какого-то документального фильма. Звук фильма был очень громкий, будто я одна нахожусь в кинотеатре. Я пыталась закрыть глаза, чтобы не видеть этого ужасного фильма, в котором говориться про войну, про то, что люди сами виноваты в этом, но звук был настолько громок, что невозможно было его не слушать. Даже, если бы я закричала, это не помогло бы. Этот ужасный фильм шел около 15 минут. Басистый мужской голос все твердил мне, что люди сами все сделали, а правительство пытается все уладить, что нужно помогать правительству в борьбе с другими странами и нациями. Слова в предложении не меняли свой порядок, не менялась и интонация того, кто это говорит, будто поставили пленку, и она заела на этом ужасном месте. И так в течение четверти часа. К концу фильма я просто не понимала, что происходит, где я, кто я, что я тут делаю, зачем я здесь и для чего. Не могла ориентироваться в пространстве, в глазах какая-то дымка, все сливается. После окончания этого беспощадного «сеанса» включился свет и в комнату вошел этот противный старикашка. Он начал смотреть мои зрачки, смотреть на мое состояние, он что-то говорил этот медсестричке и записывал в блокнот. Я ничего не могла услышать, в ушах звенело. После, начало темнеть, как будто кто-то медленно выключал свет, а потом, наступила тишина.