саморазрушение.

[ Bah – G minor ] Наш старый деревянный дом все еще пахнет мастикой и краской. Белоснежные ставни ярким пятном выделяются на фоне выкрашенных в темный коричневый цвет стен. Постройка уже давно накренилась, и я часто слышу шепот изумленных прохожих: "И как он еще не рухнул!", "Как они там вообще живут?!" Но она аккуратно обхватывает мое лицо ладонями и поворачивает к себе. Шепчет мне: "Не слушай их... Мы все починим". Я чувствую ее живую теплоту, вижу ее нежную улыбку, целую запястья. Она медленно отстраняется от меня и успокаивающе произносит: "Пошли, соберем малины". В ее глазах загорается маленький огонек надежды, а вместе с ним и я будто охвачен пламенем. Ведь мысль о том, что предстоит покинуть эти стены наводит ужас. Она целует меня в лоб, она целует меня в темя. Обнимает меня и целует куда попало. Просит. Как маленького ребенка, берет меня за руку и отводит в прихожую. И пока я жду ее, застыв, словно "Раненый " Арно Брекера, надевает свое легкое платье до колен и босоножки. Я натягиваю на кисти рукава свитера и боюсь увидеть разочарование на ее лице. Она, словно балерина, легко и изящно переступает порог и протягивает мне руку. Свет с непривычки режет глаза. От теплых лучей яркого солнца покалывает кожа. Зелёная трава, словно бескрайнее море, простирается вокруг, а редкие деревья величественно возвышаются вдали. Разными необычными голосами поют птицы, и среди их песен едва различим писк насекомых. Я чувствую себя взятым под прицел, загнанным в угол. Мне хочется бежать. Мне хочется сбежать, но осуждение на ее лице, которого я еще никогда не видел, страшит меня больше. Поэтому на негнущихся ногах следую за ней до малиновых кустов у ограды. - Ну вот и все, - оборачиваясь ко мне, произносит она. - А ты боялся. Своими худенькими пальчиками, на которых незаметные в листве колючки оставляют царапины, она собирает ягоды и протягивает мне. Я смотрю на волчье лыко, горстью лежащее на ее ладони, и делаю шаг назад, прикрывая рот. Я отрицательно мотаю головой. Мне становится трудно дышать. Ком в горле не дает мне остановить ее. Хриплым голосом едва удаётся сказать: "Нет, нет, нет! Выбрось их! Пожалуйста, выбрось их! Они ядовитые!" Мое отчаяние тенью окутывает все вокруг. Она бросает наземь ягоды и привычно быстро мчится мыть руки. Прислонившись к толстым прутьям забора, я считаю до ста на польском. На "czterdzieści siedem"* ее объятия прерывают меня. Мы бредем в сторону поляны. Я стараюсь не слишком сильно сжимать ее ладонь. А она старается остаться со мной. Она так красива, что, задумавшись об этом, ненадолго забываю, что мы не дома. Мое восьмое чудо света срывает ромашки. Я чувствую, как им больно, но улыбаюсь, ибо готов так же, как они, умирать от ее рук. Моя принцесса плетет для меня из мертвых растений венок и, как корону, водружает его на мою голову. Кончиками пальцев я касаюсь листьев плюща. С невероятной быстротой он начинает расти, путаясь в моих волосах. Стебли постепенно опутывают мое горло, плечи, грудную клетку. Она замирает, приоткрыв от удивления рот. Но ступор длится недолго, и она снова и снова рвет тоненькие ветви, которые напоминают голову Лернейской гидры. Ее слезы превращаются в темные пятна на ситцевом платье. Она плачет, и сквозь рыдания я слышу: "Они вырастают снова! Что мне делать? Как мне их убрать? Что нам делать что нам делать что нам делать..." Останавливая, я беру ее руки в свои. Говорю ей: "Я люблю тебя". Касаюсь ее губ, напоминающих спелые вишни, и прошу улыбаться, ибо улыбка ее - мое Солнце, свет которого Луной я буду отражать с небес.