taxi

Это больше похоже на смерть в горящем адском котле; больше похоже на кровь, льющуюся, сквозящую из каждой трещинки на замерзшей коже, чем на жизнь, которой нет и никогда не будет без самого звучного, красивого, самого трепетного на этой крайне ебучей планете имени. Без того, к кому не страшно спешить ни днем, ни ночью, ни вечером, когда сумерки хватаются за беззащитные электрические огни желтого и холодного оранжевого цвета; ни ранним судорожным утром, больше напоминающим скудный дождь из бледных, отвратительно-белых свечек проспектов и набережных, едва освещающих торговцев травой и метом, — их мутных, купленных расхожим кайфом глаз. Без этого всего, что нужно, как земля, чтобы ходить. Как вода, чтобы утолять жажду. У Чонгука в принципе не так много достоинств, ради которых стоило бы жертвовать драгоценными часами тьмы, тишины и сна, но что-то тухло внутри, как испорченная рыба на круглосуточном продуктовом рынке — закономерно, вяло и мерзко. Это мерзкое, разъедающее ощущение и заставляет делать глупости, вроде этих поездок на такси очень поздно ночью. Эй, разве не было такого, когда ты, в погоне за чем-то неосязаемым, неслышимым, невидимым, садился бы на заднее сидение в желтой машине и мчал бы, подгоняя ее всеми силами своего сознания, в далекое туда, где тебя, как тебе казалось (и как бы сильно тебе хотелось), ждали больше, чем рассвета после глухой, горькой на вкус, опасной темноты? Было. И Тэхён с большим стыдом, но старается это признать. С каждым разом — все больше старается. Тусклые огни большого города сливаются в цепочку абсолютно бессмысленных, но каких-то живых и строптивых в этой своей живости бликов, — нечто, предвещающее одновременно беду и счастье, горе и радость встречи, разочарование и великий смысл, заключающий в себе больше, чем тысячи картин и книг, музыки, написанной сотни лет назад, являющей собой образец красоты и некой складности. В конце концов, там, далеко наверху, имеют все права, чтобы судить, кто мы и что мы делаем, что мы должны делать, чтобы не предать, не потерять, не проебать вот это все, данное веками нам — на наше же процветание. Для нашего же блага. Тэхён упрямо думает, что все это — полная чушь, придуманная прадедами для внуков и далее, вниз, по родословной лестнице, для нашего же успокоения. Для нашей же веры в том, что каждый из нас — крохотный, но важный, незаменимый слуга на страже беспокойного, беспощадного времени. Все это не имеет ни малейшего намека на осмысленность, но почему-то (почему?) кажется настолько нужным, что жизни (разумеется, в данной прослойке пространства и времени) не представляется возможным без этой чуши, лишенной разумного обоснования. Желтая машина гонит вперед и вперед сквозь глубокую ночь к адресу, который, в общем-то, никто и никогда не должен знать. Желтая машина похожа на одинокий сателлит в бесконечном космосе человеческой любви, терпения и смирения. — Я скоро приеду, — говорит Тэхён больше себе, чем кому-либо еще в этом скучном цветном городе, — просто подожди, не твори глупостей, мать твою. «Мать твою» всегда срабатывало. Для Чонгука это словосочетание было большим, чем набор сложенных вместе букв. Возможно, именно оно цепляло его, как пальцы — за край подола девичей юбки, за самую кромку ленты, опоясывающей ее тонкую талию. Ее — похожую на самый конец весны, ускользающей мимо ладоней и глаз. «Мать твою» срабатывало и зимой, когда на тысячи оцинкованных пластин городских подоконников ложились мягкие, как кошачьи лапы, снежные хлопья. Желтая машина бежит вперед, не зная преград, размывая жизнь Тэхёна на две полосы — попутную и встречную. Это элементарно, как сумма двух простых чисел. Чонгук не успевает сделать совершенно ничего, когда слышит, как где-то далеко под окнами его квартиры на треклятом этаже, переваливающем через первый десяток, слышится торопливый, скомканный хлопок автомобильной двери. Три, пять, восемь этажей. Десять. Двенадцать — и объятия топят его в океане нелепой, неправильной, опрометчивой нежности, добавляя приглушенным шепотом: — Я же говорил, что скоро приеду. — Угу, — уныло кивает Чонгук, провожая глазами желтую машину где-то очень далеко внизу, на заснеженной, выбеленной земле.