Дай мне стать пылью

Дай мне стать пылью В твоей холодной Глуши, И пусть язык произнесет Последний гимн твоим ветрам. … Я не буду молиться о том, что потеряла, Когда сердце рванется ввысь От этой земли, как семя, И расцветет вновь под завтрашним солнцем. Гимны Пепельных Земель

                    – Я же говорил: до Балморы надо ходить пешком, – смеётся высокий данмер в потёртой костяной броне и пытается закрепить в растрёпанных тёмных волосах, ото лба к затылку, перья скальных наездников подобием гребня. – Ну как, впечатляюще?       – Даже хуже, чем когда ты пытался создавать этот гребень из собственной шевелюры, – честно сообщает ему спутник. Улыбка кривит его тонкие губы, едва видимые из-под глубоко надвинутого на лицо тёмного капюшона.       – Ну и даэдра с ним, – легко соглашается высокий, сгребая перья и небрежно запихивая их в полупустую дорожную котомку. – Тогда зелий левитации наварю. Не одному же тебе летать.       Некоторое время оба молчат, разглядывая надпись на каменной стеле у ворот.       – Новая Балмора? – переспрашивает высокий. – Может, хватит дурачиться? Новая Балмора, Новый Альд’Рун, Новый Вивек. Всё равно отличий – скамп наплакал, так зачем это вечное «Новый»?       – Потому что я воссоздал их все заново, – отвечает спутник устало, они не в первый раз ведут этот разговор. – Потому что они действительно новые. Старые, как ты помнишь, погибли больше полувека назад, Хортатор.       Высокий морщится от своего-не своего титула, приподнимает бровь в раздражении.       – Не забывай, Вехк, мы тут инкогнито, – напоминает он.       Живой бог Морровинда сбрасывает капюшон, и Нереварин успевает увидеть, как уходит с правой половины бесстрастного лица кимерское золото, уступая место серому данмерскому пеплу.       – Доволен? – фыркает бог.       – Ещё бы лысину свою приметную зарастил, – привычно советует Нереварин.       – Ну уж нет, – Вивек довольно проводит по гладкой коже, которую сейчас всё-таки покинуло прозрачное пламя. – Лысину мою не тронь.       Нереварин пожимает плечами, и бог и герой вместе, бок о бок, заходят в арку ворот Новой Балморы.       – Мутсера, – почтительно окликает Нереварин проходящего мимо стражника Хлаалу. – Подскажите, любезный, «Южная стена» по-прежнему находится у Южной стены?       Стражник окидывает обоих подозрительным взглядом, но не находит, к чему придраться. Обычные путники, лица спокойны, на сапогах – пыль.       – Да, всё там же, – милостиво кивает он. – Но смотрите, не балуйте у меня, не то, Лордом Вивеком клянусь, вылетите из города раньше, чем успеете молитву прочесть.       Лорд Вивек не может сдержать улыбки, но Нереварин кивает с поистине героической серьёзностью, и стражник, махнув рукой в сторону таверны, уходит по своим делам.              Расположившись за грязным, липким столом, бог и герой заказывают по бутылке мацта и кое-какой немудрёной снеди к нему. Ждут.       – Мутсеры в наш город по делам? – мурлычет кто-то за их спинами. Ни Вехк, ни Нереварин не оборачиваются, и тогда каджитка усаживается напротив, морщит носик, но смотрит любопытно и слегка насмешливо.       – Можно и по делам, – соглашается Нереварин. – Если тут найдутся такие дела, которые требуют ловкости рук и приносят звонкие монеты.       Каджитка пристально разглядывает обоих, но дольше её цепкий взгляд задерживается на Вивеке.       – Мутсера – вор? – не то спрашивает, не то утверждает она.       Нереварин не выдерживает, хмыкая.       – Ты даже не представляешь, насколько ты права, пушистая, – кивает он ей. – Этот мутсера – просто бог среди воров.       Вивек пинает его под столом по лодыжке, и Нереварин замолкает, снова принимая серьёзный, соответствующий ситуации вид.       – Тогда у Хабаси найдутся слова для ваших ушей и дела для ваших рук, – мурлычет каджитка.       – Сладкоголосая? – удивляется Нереварин, разглядывая её более внимательно.       – Мутсера путает, – чуткие уши кошки настороженно приподнимаются. – Сладкоголосой звали мать моей матери. Этого каджита все зовут Хабаси Быстроглазая.       – Но голос у тебя столь же сладок, как у твоей бабушки, – галантно отвечает Нереварин. Хабаси мурчит, довольная немудрёным комплиментом, и в разговор о делах вплетается тонкая, мускусная нотка флирта.       Впрочем, несмотря на двусмысленное предложение остаться в «Южной стене» (по крайней мере одному из них), Нереварин и Вивек выходят из таверны вместе. «Работёнка» от гильдии несложна, это больше похоже на лёгкое развлечение, но азарт всё равно щекочет нервы обоим.       Вивек стоит посреди Новой Балморы, и ветер чуть-чуть пахнет пеплом. Совсем чуть-чуть. Идея, объединившая полвека назад друзей-врагов, героя и бога, принадлежала Нереварину. Ловко запущенный слух об отъезде обоих в таинственный Акавир, естественно, был лишь слухом. На Акавир Нереварин уехать мог, но не хотел. А Вивек – хотел, но не мог. Наивно было бы думать, что Сердце Обманщика вообще можно уничтожить. Оно всё ещё там, стучит, бьётся, погребённое под лавой и пеплом, хоть и прервана его связь с Трибунами. Но Вивеку – теперь, когда он один, когда эта сила не делится на четверых – хватает и тех крупиц, что впитал в себя пепел Вварденфелла. Хватает, чтобы оставаться богом. Но не хватает, чтобы выжить за пределами священного острова. И потому для всего мира Вварденфелл остаётся огненно-пепельной пустыней, и невидимый барьер не позволяет приблизиться к его воскресшим берегам ни одному чужаку. Вивек, бог и пленник, вернул Вварденфеллу жизнь, и Неревар-Нереварин был рядом, подсказывая и напоминая, где изгибался причудливо каменный мостик, а где тосковали призраки древних родовых гробниц. Он остался добровольно, остался сам в этом мире-тюрьме, чтобы вытащить своего друга и убийцу из-под каменных сводов храма и втягивать, год за годом, в авантюры, приключения и мелкие, смешные войны нового игрушечного Вварденфелла. Чтобы заставлять его смеяться.              Нереварин, как отмечает Вехк, с каждым годом всё больше и больше Неревар. Он уже почти тот самый караванщик в пыльных сандалиях, бродяга и авантюрист, что пришёл, улыбаясь отчаянно и бесшабашно, и просто позвал за собой. Тот Хортатор, за которым пошли они все трое: и гордая Леди Индорил, променяв золото Дома на пыль дорог, и влюблённый в одну лишь механическую магию Сота Сил. И он, Вехк – тогда ещё не Вехк-и-Вехк, не Вивек – тоже пошёл, увлечённый чужими мечтами о великом Ресдайне. Они пошли – и добились, потому что на полшага впереди шёл Хортатор, молодой и свободный, ещё не придавленный бременем власти и судьбы. И сейчас тот самый Неревар стоит рядом, с восхищением вдыхая новый-старый Вварденфелл, и древний бог с ним рядом заново учится улыбаться и удивляться. Вивек чувствует, что ещё немного этого ветра – и снова родится, запоёт, осуществляясь, поэзия внутри него, как тысячелетия назад, когда он ещё не был богом. Чуть-чуть, – если бы не пахло в воздухе пеплом, едва уловимо, но всё-таки слишком сильно для того, чтобы снова быть живым…       – Надо же, и дом Косадеса на месте, – прерывает мысли бога Нереварин. – Вот там и заночуем.       Вивек не спорит, и они, толкнув незапертую дверь, входят внутрь. Всё в точности так, как помнит Нереварин, кроме, конечно, отсутствия имперского шпиона и Клинка. Даже трубка скуума скромно блестит изящными линиями из-под узкой койки.       Нереварин с наслаждением вытягивается на кровати, на которой пятьдесят лет назад спал Кай, даже не сняв пыльных сапог, поглядывает на трубку, но ему явно лениво.       – Надо было всё-таки пригласить ту кошечку, Хабаси, для близкого знакомства, – мечтательно тянет Нереварин. – Бабка её была огонь в своё время, ммм…       – Ну так иди, ещё же не поздно, – так же лениво предлагает Вивек, скрестив ноги и зависая над полом: привычки тысячелетий нелегко изжить. – Раз тебя так на экзотику потянуло.       – Ну, положим, я не так давно возродился, чтобы уже пресытиться простыми радостями жизни, – парирует Нереварин. – А во-вторых, это не я, заметь, кувыркался веками с Айем, которая, опять же заметь, всё-таки моя жена… была.       – Почему ты меня пощадил? – вдруг спрашивает Вивек. Не то чтобы они никогда не касались этой темы раньше, но Неревар всегда отшучивался. Или отмалчивался. Но не в этот раз.       – Одиночество, Вехк, одиночество. Во мне – том, наивном когда-то н’вахе, которого больше нет – заговорил Хортатор. И он боялся остаться один в этом новом мире. Он ведь помнил вас всех не предателями – друзьями и советниками, Вехк. Ты – та последняя нить, которая спасает от одиночества.       – Ты простил меня? – спрашивает Вивек, почти не разжимая тонких губ.       – Я не забыл, ничего не забыл, поэт, – очень тихо отвечает Неревар. – Но простил, пожалуй…              Вивек замирает, и его лицо становится водным.       «Ты же знаешь, знаешь, Вехк-и-Вехк, что всё это – ложь, да? Знаешь ведь? И ничего нет, проснись, безумец, открой глаза, Вор. Ты один среди пепла и призраков, и ты бессилен. Не можешь даже умереть. Смотри, смотри же на пепел, смотри, пока водное лицо с тобой, и ты не можешь лгать даже себе самому».       …И Вивек смотрит вокруг, смотрит с водным лицом.       Пепельный ветер, горячий и непригодный для дыхания, вгрызается в ветхие камни разрушенной Балморы. Не тянет свежестью с реки Одай, не пробивается солнце сквозь маленькое окошко дома Косадеса. Дома нет, лишь брошенные, посеревшие развалины. Вместо кровати – труха, и Неревара тоже нет. Горстка пепла, просто горстка пепла, и только ветер зло смеётся, завихряясь и придавая ей гротескное сходство с фигурой того, кто давно уплыл в Акавир. Пепел и тлен. Прах былого могущества.       Ничего нет в Вварденфелле, ничего и никого. Лишь сошедший с ума от одиночества и бессилия последний бог бродит, безумный, там, где не выжить ничему живому. Вивек и не жив, он – пепел внутри, но пепел, который не может забыть своё имя и своё преступление. Не может забыть – но может забыться.       Крупицы украденной силы ещё с ним, жалкие, почти ничтожные для того, кто некогда менял мир. Он и сейчас бог, конечно. Бог вварденфельского пепла. Всемогущество серых иллюзий. Под отчаянным, неживым взглядом золотых раскосых глаз пепел послушно складывается в тени из памяти.       Но он ещё властен над своим безумием. Его лицо – больше не водное, и он снова может лгать сам себе. Его наваждение – снова с ним.       – Я не забыл, ничего не забыл, поэт, – очень тихо отвечает Неревар. – Но простил, пожалуй… Впрочем, хватит о грустном. Доставай-ка заветный мешочек, трубка скуума у старого греховодника Косадеса – что надо, всем трубкам трубка. А я рассказывал, как он меня к эшлендерам гонял? Представь, совсем н’вах был, ничего ещё не вспомнил – а туда же, напрямик попёрся… О, как я только ноги унёс тогда!       Последний бог Морровинда улыбается этой привычной болтовне, что не надоедает и за века, и кивает, соглашаясь заранее на все авантюры, что предлагает Хортатор. Конечно, они помогут этой воровке Хабаси, а потом пойдут берегом к старику Фиру, и проверят, изобрёл ли тот новые ловушки для своей сокровищницы, а потом…       Хортатор смеётся, и его смех вырывается изо рта облачком пепла, и оседает на двуцветной коже бесконечно одинокого последнего бога Морровинда.