Мелодия слез

      Вокруг темно, и только серебряные нити прорываются сквозь темноту: это луна заглядывает в прорехи ночи. На нитях можно сыграть мелодию, и Регина так и делает, когда случайно задевает их. А не задеть невозможно: их слишком много, слишком. Они пронизывают пространство и вот-вот пронижут и тебя саму, если ты не будешь осторожна.       – Страха нет, – произносит далекий безликий голос. Регина принимается озираться, ей важно увидеть, кто говорит с ней. Но вокруг все еще прошитая насквозь ночь, и собственное серебро ей важнее, чем холодный и неизвестный металл чужих слов.       Страх есть. Регина чувствует его кожей – он растекается по ней подобно липкой пленке. Она ощущает его каждым волоском – он вгрызается в поры.       Страх есть в любой темноте, в любой неизвестности, а здесь и сейчас ничего нет, кроме тотальной, всепоглощающей неизвестности.       И страха.       – Боли нет, – произносит все тот же голос, только теперь он звучит гораздо ближе, и серебряные нити, потревоженные им, принимаются наигрывать «Мелодию слез» – Регина никогда не слышала ее, никогда не знала, как она называется, но сейчас слышит и знает. Слезы бегут у нее по щекам, и каждая слеза – удар клавиши. Каждая слеза – дождь, превращенный в чистейший звук.       – Ада нет.       Голос совсем близко. Он исходит от тени, остановившейся за плечом, и Регина силится обернуться, но серебро нитей свивается вокруг коконом, из которого невозможно выбраться. Нити набрасываются на плечи и на бедра, стягивают, затягивают, перетягивают. А потом шелковой петлей ложатся на горло.       Музыка продолжает играть, и в унисон с ней раздается смех – мучительно знакомый, ненавистный и желанный одновременно. Ненавистный – потому что задыхающаяся Регина знает, кому он принадлежит: она разгадала незагаданную загадку. Желанный – потому что Регина хочет слышать его, хочет уцепиться за него, как за поданную руку, и по ней выбраться из этой вечной ночи.       – Эмма!       Регина думает, что кричит, но с губ ее срывается стон, и он тонет, исчезает, растворяется среди музыки и серебра. Она впивается ногтями в свою шею, стараясь дать себе хоть немного воздуха, желая избавиться от шелкового убийцы, и в тот же момент с чужих губ, прижавшихся к ее губам, срывается живительный выдох. Регина втягивает его в себя, пьет жадно, захлебываясь, и уже почти не слышит мелодию, вгрызающуюся в сердце. Шелковая нить соскальзывает с кожи, Регина падает на колени и хватается за первую попавшуюся серебряную струну. Струна рвется с болезненным скрипом, следом за ней ахает Эмма, так и не вышедшая из тени. Регина не видит ее, но помнит, как она выглядит. Точно так же, как это место. Серебро в ночи и тоскливая мелодия, затягивающая тебя в трясину.       – Ад есть, Эмма, – Регина не поднимается с колен, царапает ногтями землю под собой, будто намеревается прорыть тоннель, по которому можно будет сбежать. А потом чувствует, как сильные руки обхватывают ее и вздергивают наверх. Серебряная нить режет лоб, лениво падает, кружась, прядь волос.       – Ад есть, – соглашается Эмма слишком легко, хотя еще несколько мгновений назад утверждала обратное. – И это ты.       Она целует Регину, касается языком языка, губами губ, а сердцем – сердца. Лунные нити обвиваются вокруг них, прижавшихся друг к другу, музыка вспарывает кожу бесконечными аккордами.       – Ад есть, – повторяет Эмма бездумно, и Регина позволяет ей раздеть себя, и серебро луны чертит на ее коже прихотливые узоры, которые Эмма повторяет языком.       – Боль есть, – говорит Эмма отстраненно, и Регина разрешает ей войти в себя пальцами, и следом вторгается лунная музыка, вибрирует и сочится вязкими каплями.       – Страх есть, – шепчет Эмма, кусая Регину за шею, и Регина не бежит прочь, и не отталкивает Эмму возмущенно, а только цепляется за воротник ее жесткой куртки ослабевшими пальцами и хочет обнажить все то, что ей позволят.       – Ад есть, боль есть, страх есть. И это все ты.       Они свиваются, сливаются, скрепляются друг с другом, и серебряные нити сшивают их между собой, а музыка покрывает холодной влагой тела: горячее, дрожащее, изнуренное – Регины, ломкое, искусственное, белое – Эммы.       Они занимаются любовью, они трахаются, они совокупляются – и нет ничего, что осталось непознанным. Рядом с ними свищет мелодия, и дождь сменяется колючим снегом, а серебро луны становится едким и болезненным, и от его прикосновений с кожи вверх, отрываясь, поднимается жгучий дым. Регина знает: таков ад внутри этой женщины с меловыми хрупкими пальцами, пустыми глазами и выжженной душой. Регина знает, кто создал ей этот ад, а потому позволяет ей то, что не позволила бы никому. И наслаждается своей капитуляцией так, как не наслаждалась ничем и никогда. Эмма на ней, в ней, она под кожей и вспарывает ее, чтобы выбраться, оставляет шрамы, которые никогда не сойдут, потому что то, что сотворено здесь, не уходит. Пальцы проникают между ног, орошенные влагой, вонзаются под ребра, обагренные кровью, пробираются в рот, прикушенные зубами.       – Боль моя, страх мой, ад мой…       Регина воет и выгибает спину, словно пытаясь выбраться из опостылевшей шкуры и из надоевшей роли. Эмма целует ее так, как не целовали ее никогда, доставая в поцелуях слишком глубоко – слишком! И на этой глубине Регина начинает задыхаться. Внутрь нее протягиваются нити, их серебро жжет желудок и ниже, свивается кольцами змей под сердцем, пробивает его насквозь раздвоенным жалом, пока Эмма раздвоенным же языком ласкает плоть Регины и сцеживает яд, благодаря которому наслаждения становится нестерпимым. Регина продолжает выть, и пальцы ее пробираются под пластмассу волос Эммы, раздергивая ее на куски, высвобождая настоящие волосы, которые тут же оказываются перевиты серебряными нитями.       Оргазм окрашивает ночь красным и белым, выплескивается Эмме в рот. Регина теряет себя в круговерти наслаждения, и только серебряные нити удерживают ее на весу, переплетя уставшее тело словно бинтами. Музыка затихает, отдаляясь, Регина покачивается, раскинувшись в нитях, словно в гамаке, и зовет Эмму, зная, что та не откликнется.       – Регина?       Регина вздрагивает и переводит взгляд.       Это был сон. И он ушел вместе с ночью.       Эмма сидит у другого края дивана. Расстояние между ними – будто гарантия того, что они не тронут друг друга. Мэри Маргарет хлопочет где-то в другой комнате, она далеко.       – Регина.       Голос Эммы точно такой же, как во сне. Регина непроизвольно сжимает ноги, желая не помнить, как этот же голос ласкал ее до изнеможения. Всего лишь голос…       – Да.       Она не узнает себя. Слышит, но не узнает. Кажется, не узнает ее и Эмма. Склоняет голову к плечу и долго смотрит прежде, чем спросить:       – Ты боишься?       Регина отвечает до того, как понимает вопрос:       – Страха нет.       – Страха нет, – тут же откликается Эмма. Что-то особенное скользит в ее глазах. Серебро загорается во взгляде, и Регине хочется поправить слегка выбившуюся прядь белых волос. Она знает, что услышит музыку.       Ей требуется одно мгновение, чтобы пересесть ближе. А Эмме не нужно даже мгновения, чтобы пообещать все то, что Регина у нее не просила.       Они создали этот ад вместе. И вместе им его разрушать.       Когда Мэри Маргарет возвращается в комнату, то долго удивляясь, зовет Эмму и Регину, не зная, что они уже не слышат ее.       В их раю долгая ночь и серебряная луна, а музыка срывается каплями с обнаженных тел, прижатых друг к другу. В их раю осталось совсем немного ада, и скоро они допьют его до дна, чтобы пригубить новую порцию, щедро замешанную на любви.