Сейчас и много лет спустя

      О том, что по всем правилам этикета затянувшейся встрече давно пора бы подойти к концу, Шелби Пенвуд-младший подспудно догадывается лишь по черноте, сгустившейся за окнами особняка, и собственному нарастающему беспокойству. Ему кажется, что долгий напряжённый диалог с Интегрой Хеллсинг ещё продолжается, она неторопливо, отчуждённо рассуждает о положении дел на отечественном оружейном рынке, и лорду Пенвуду остаётся кивать невпопад.       Во мраке кабинета, в раковине массивного кресла он почти не видит её, — разве что голубое бликование очков и кольца дыма от сигариллы, которую она едва подносит ко рту. Время невыносимо тянется, предметы их разговора буднично просты, но из тупика, в который его завели, самостоятельно не выбраться. Сэр Шелби украдкой трёт висок, инстинктивно сопротивляясь её хрипловатой занозистой речи, осоловело наблюдает, как она ловким гладким движением стаскивает перчатку, проводит пальцами по ободу нетронутой кофейной чашки...       Громоздкие напольные часы бьют одиннадцать, и тогда Пенвуду-младшему становится по-настоящему страшно, ведь с той минуты, как село солнце, леди Интегра не произнесла ни слова, а лежащие перед ним бумаги давно увенчаны двумя подписями.       — К сожалению, мне пора идти, миледи, — еле выговаривает он и рывком встаёт из-за стола.       — Разумеется. Я вас не задерживаю, — соглашается Интегра.       Безучастная вежливость только подстёгивает его, и он лихорадочно подхватывает пиджак со спинки стула, борется с пряжкой на портфеле, сминая его пухлыми потными ладонями.       — Благодарю вас за плодотворную беседу, — скомканно бросает Пенвуд-младший, готовый прямо сейчас распахнуть массивные двери, достигнуть спасительного лестничного пролёта.       — Секунду, сэр Шелби, — Хеллсинг останавливает его мягко, даже дружелюбно, но этот оклик отдаётся в нём дурнотой и слабостью в коленях. Он скованно оборачивается, ожидая увидеть всё, что угодно, вплоть до нацеленного в затылок «Браунинга», но она всего лишь наклоняется к коммутатору. — Вас проводят.       — Нет-нет, не стоит, — он открещивается так решительно, что насторожился бы любой, но Интегра только вдавливает окурок в пепельницу и отворачивается, сливаясь со мглой.       Покинуть это место удаётся не сразу, шаги его вязки, как при внезапном головокружении, но о том, что отказался от провожатых, он не жалеет. С леди Хеллсинг ему доводится встречаться не так часто — раз в несколько месяцев и исключительно по делам Ордена, и вряд ли хоть одна личность в его окружении способна была вызвать в нём такое смятение, обострить задавленную до поры паранойю. Их официальное знакомство состоялось ещё в отрочестве сэра Шелби, до этого он неоднократно лицезрел её на довоенных снимках. Действительность оказалась во стократ ярче: дева-рыцарь, сабельное лезвие, крылатый эпиграф к минувшей битве.       Тридцать лет спустя — почтенная госпожа, нетающие снега, достойное завершение истории.       Бояться — нелепо, поддаваться припадочному страху — непростительно. Встречаются они совсем редко, и каждый раз Пенвуд-младший порывается без видимых причин отложить поездку в особняк Хеллсингов — или вовсе её отменить. Они подолгу беседуют в приёмной, и сэр Шелби, всегда приезжающий поутру, спохватывается уже затемно. Иногда они направляются в фехтовальную залу, выбирая дружеский поединок логичным продолжением дискуссии, — её совершенное владение рапирой в столь почтенном возрасте, до невероятного отточенные навыки выбивают его из колеи, — или гуляют по аллеям поместья, или коротают вечер за шахматной партией. Но как бы ни прошёл его визит к госпоже Хеллсинг, ему всюду мерещатся пугающие детали, свитые в потустороннее кружево догадок.       Сэр Шелби понятия не имеет, чем леди Интегра жила эти тридцать лет, — по слухам он знает, что своим немёртвым слугой она больше не распоряжается. Но и другой прислуги в особняке он не замечает, его коридоры беспросветны и подобны лабиринту, свет здесь не включают даже с наступлением темноты — ни в хозяйском кабинете, ни в холле, ни на улице. Пенвуда-младшего пробирает омерзительный озноб; в один из назначенных дней, ожидая её аудиенции, он опасливо косится на сидящего напротив лорда Айлендза, наведывающегося в «Хеллсинг» с той же периодичностью, и на ум идут посторонние глупости. Например, сколько Интегре лет на коллективном закруглостольном снимке, сильное ли обнаружится сходство, рассейся с её лица вечная вуаль тёмного магнетизма? Какого цвета её единственный глаз?       Последнее озадачивает сэра Шелби: должен быть — голубого, да, точно, чистого холодного оттенка, но теперь он ни в чём не может быть уверен. Задай он этот вопрос вечно невозмутимому Айлендзу, тот, наверное, скептически изогнёт бровь и поинтересуется его самочувствием, поэтому он одёргивает себя, — его раздумья прерываются приглашением из приёмной.       Он входит, жмурясь с непривычки: в помещении светлым-светло, солнце стоит в зените, походя на сепию затёртого снимка.       И в этом редком просветлении Шелби Пенвуд-младший вдруг осознаёт, что за минувшие тридцать лет Интегра Хеллсинг не постарела ни на день.