Всё в порядке

«Всё в порядке» — заверяет себя Кисэ, пробегая мимо. Он не думает, что это нормально для его членов команды - так охладело вести себя друг с другом, не думает, что это нормально — так по-скотски относиться ко всему, потому что сильнее всех и вся, но ему и самому весело, так что, наверное, ему бы просто свыкнуться с этой мыслью и продолжать играть в баскетбол Тейко, не задавая лишних вопросов и не переча никому и ничем - всё, в конце концов, в порядке. Только разваливается этот порядок. Постепенно и неумолимо — валится, подобно осколкам разбитого стекла в рамке для фотографий. Фотографию Кисэ видит чётко: это они, ещё счастливые, ещё команда Тейко. Только рамка трещит, и скреплённая скотчем и силами Ниджимуры команда-друзья рассыпается песком, развеиваясь прахом. «Всё в порядке» — смеётся Рёта. Он, может, и глуповатый, может, особо поддерживать не умеет, атмосферу плохо читает, но пока Курокоччи и Момоччи здесь, пока они всё те же, всё будет хорошо. Только Куроко больше не такой, каким был, а у Момои руки в крови — но она продолжает хвататься за осколки в жалких попытках не дать им лишиться этой опоры. Пока Момои пытается, пока Момои плачет в подушку ночами, до побеления костяшек сжимая в руках фотографию Тейко, счастливых и беззаботный Тейко, валяющих дурака, — Кисэ верит в крошечных размеров чудо. «Всё в порядке, ничего, это всё пройдёт, точно пройдёт» — кивает себе Рёта, тяжело и протяжно вздыхая. Мурасакибару уже унесло ветром свободы, Мидорима тоже покинул их раму, Аоминэ сбежал из сковывающей тюрьмы первым. И они остались — Рёта, Куроко да Момои. Остались, пытаясь собрать всё воедино. Вернуть всё, что было. А потом пришёл Акаши - тот, другой, чёртов другой Акаши, и доломал последнюю надежду — сломал Тецую. Тецуя покинул совместную фотографию. И, не заметив этого, Кисэ ушёл следом. «Всё в порядке» — по привычке говорит себе Рёта. - Кисэ-кун, Акаши-кун хотел бы тебя видеть. …всё катится в грёбанные тартарары. И Кисэ больше не пытается прятать это под жалкой фразой «всё в порядке». Мидорима удивлённо моргает, смотря на Момои, а Сацуки улыбается, сжимая планшет в руках — ладони побиты и костяшки кровят, но под пластырями этого никто не заметит. А если заметят — она спишет это на попытку приготовить Дай-чану бенто. И все ей поверят. Акаши смотрит без удивления, но где-то там, далеко-далеко, глубоко-глубоко, ему тяжело. А Кисэ — Кисэ буквально в ужасе. Потому что Сацуки — их оплот надежды, их извечная поддержка, их бесконечная опора, та, кто сквозь слёзы порой умоляла их перестать, просила улыбнуться, просила играть в команде, Сацуки, у которой для каждого в команде было своё прозвище, больше не зовёт их, как звала прежде. Момои больше не пытается собрать их. - Какое, к чёрту, в порядке? — смеётся Кисэ, пряча лицо за махровой тканью полотенца. Момои усмехается, стоя перед ним, а руки дрожат. — И ты согласна с этим, Момоччи? - А ты, Кисэ-кун? «Нет» застывает где-то в горле. И дальше не идёт. Сацуки, улыбаясь, уходит к подозвавшему её Акаши. Тейко выпускается, и только Момои плачет на церемонии.