Обиженный

Из кухни доносятся звуки чего-то жарившегося и все более ощутимые вкусные запахи. Вскоре Эрен понимает, что Леви жарит мясо с овощами и картошкой, и тут же расплывается в улыбке. Точно, его любимое, простое и вкусное блюдо жарит Леви, обиженный на него несколькими часами ранее. Эрен не сомневается: простил. Даже несмотря на его скверный и вообще негодный характер, он все равно его простил и сейчас соблазняет его запахом поджаренного мяса. Эрен поднимается с места, насиженного за несколько часов, потому что ему не хотелось лишний раз пересекаться с Леви и его довольно обиженным, отстраненным взглядом, и бежит чуть ли не вприпрыжку на кухню, чтобы обнять Аккермана сзади и совершенно забыть про недавнюю его обиду. — Вкусно-о, — протягивает он, принюхиваясь еще больше и беря горячий кусочек прямо со сковородки. Он не замечает, что Леви склоняет голову набок и как бы отодвигается от не совсем обоюдных объятий. Вообще-то ему хочется этих самых удивительно приятных эреновских объятий, но он обижен. Леви допивает чай до самого дна, затем выкладывает овощи на тарелку — единственную тарелку – и, разорвав объятия, садится за стол. Эрен смотрит, как-то потупившись, и Леви не может не упустить возможность удовлетвориться этим, поэтому краем глаза все же смотрит на него. В считанные секунды на лице Эрена сменяются эмоции: ступор, удивление, понимание и скорбь. Точно, он все понял, и Леви как бы для удобства выставляет тарелку с вкусным блюдом на видное для глаз Йегера место. — Я же… ну я же часа два назад уже извинился, — затем спохватывается, — то есть извини! Правда, извини, прости дурака бестолкового и придурка безобразного, я больше так не буду. Ты можешь придумать мне наказание, но прежде позволь присоединиться к тебе. Вообще-то вдвоем есть веселее. Леви хмурится и смотрит на него с нескрываемым недовольством. — Могу? Ты мне разрешаешь? Спасибо. Аккерман разжевывает кусок мяса, а Эрен смотрит и, кажется, нервно сглатывает слюну. — Очень вкусно. Жаль, что ты отказываешься и уходишь с глаз моих подальше. Эрен что-то хочет сказать, но деловито подтягивает рукава толстовки и гордо уходит в закат, то есть в другую комнату. Йегер очень громко топает и открывает дверь балкона. «Может, сейчас подумает, что я захочу спрыгнуть из-за чертовой обиды или, скорее, из-за не доставшегося мне куска мяса и примчится ко мне кормить с ложки. И обманывать себя — это очень смешно», — думает он и просто выходит на балкон покурить. Он долго думает над тем, как извиниться перед мужчиной, чтобы он, наконец, перестал обижаться или хотя бы дал ему поесть. Никакими цветами и готовкой здесь не обойдется, уверен он, докуривая сигарету почти до фильтра. Может быть, генеральной уборкой или покупкой нового набора чистящих средств? Здесь Эрен вспоминает, что он на мели, а стипендию студентам, тем более тупым, выдают чрезвычайно маленькую, и закуривает следующую. Может быть, само пройдет? Как-нибудь там испарится или забудется эта чертова обида. Эрен находит Леви на диване и садится ему на коленки, немного повертевшись на них. Затем обвивает его шею руками, снимает пластиковые очки зубами и отбрасывает их. — Помнишь… помнишь, как мы гуляли в парке и потом катались на огромном колесе обозрения целых три круга? Ты даже заулыбался тогда, тебе же понравилось, помнишь? — Нас тогда забыли и выключили это гребанное колесо до утра. Эрен ни на секунду не отстает, славясь своей весьма прилипчивой, надоедливой личностью. Он вспоминает идеальные и самые умопомрачительно романтичные моменты, проведенные вместе. — А помнишь, когда мы ночевали в пригородной гостинице, и в номере было большое окно и вид на море и луну? — Когда нас обокрали? — Хорошо же было. — От тебя несет сигаретами, - резкий пинок коленкой в задницу, и Эрен вылетает на середину комнаты, благо ничего не разбив, иначе пришлось просить прощения еще за очередную очень важную хрень. Йегер размышляет о том, что жить с Аккерманом — это очень и очень трудно. И что он даже Лошадиной Морде такого бы не пожелал. И что он демон прямиком из ада, убивает его, медленно и верно. Затем вспоминает, что он все-таки чертовски хороший, очень горячий и вообще шикарный, и никто его не получит. Потом думает: да кому он нужен, долбанный садюга! Но все же останавливается на его преимуществах, в частности, на «очень горячий» и «очень мускулистый». В дальнем углу вместительного шкафа он находит давно позабытую гитару и расстегивает чехол. Гитара, местами потрескавшаяся, напоминает ему самое лучшее время — шестнадцатилетие и его безответную любовь к взрослому мужчине. Он выбирает место на балконе и отбрасывает весь свой стыд, которого у него, в принципе, осталось совсем немного. Эрен тянет второй слог имени Леви и начинает петь несуразицу, рифмующуюся с горем пополам. Что-то про «о-очень красивый, но обжигающи-ий», про сердце, которое он украл у бедного школьника, не забывая про уборку, с которой он его уже достал, но затем вдруг запинается, вспоминая, что все-таки просит прощения, а не пытается обидеть снова. Он поет про холодное сердце и еще зачем-то про стиральный порошок, который заканчивается в их доме быстрее, чем хлеб. Ему не хочется думать, что он живет в центре города, на третьем этаже и сейчас очень людно. В конце он замечает, что Леви смотрит на него крайне надменно и недовольно, но все же допевает до конца, протянув от души: «Я люблю-ю тебя-я». Недовольство сменяется на некое снисхождение, и Эрен улыбается до ушей, потому что не способен сдерживать эмоции в силу своего очень пылкого и очень притягательного характера. Аккерман обнимает его все также снисходительно и сдержанно, потому что Эрен привыкает слишком быстро и потом вовсе перестанет извиняться. Леви хочется обидеться еще раз, чтобы еще раз послушать рифмованных извинений, ну, потому что это, если честно, приятно. Эрен мысленно вводит слово «коротышка» в бесчисленный список причин, на что обижается Леви.