Взгляд сквозь щели канона

      Хошигаке Кисаме был нукенином. Из этого следовало, что крови у него на руках было более чем достаточно, и что безжалостностью он мог потягаться с любым отрядом зачистки. Но, кроме того, он был взрослым шиноби и имел свои… Можно назвать это принципами. Так, мечник любил сражаться с сильными, интересными противниками. Предпочитал сразу бить от души, а не раскачиваться, обмениваясь пробными бросками кунаев или слабыми техниками. Соответственно, тех, кто дох от этого первого удара, Хошигаке не любил.       А ещё Кисаме очень не любил сражаться с детьми. Может быть, это было отголоском чего-то инстинктивного, может, было связано с тем, что противники из вчерашних генинов для него были никакие. Это не значило, что в случае необходимости у него дрогнет рука… Но всё-таки сражаться против детей Хошигаке терпеть не мог.       Нынешний же джинчурики Кьюби, как назло, был совершеннейшим пацаном. Мелкий, лохматый, с цыплячьей шейкой, торчащей из слишком широкого воротника вызывающе-оранжевой куртки. С перепуганными глазищами — похоже, инстинкты у пацана были правильные и быстро просигналили об опасности его нынешних гостей. С одной стороны, удобно, в таком возрасте он не может как следует владеть силой своего биджу и проблем не доставит. Но раздражает, что за малявкой отправили именно их.       А ещё этот самый джинчурики был абсолютным, безнадёжнейшим тормозом.       Итачи в его возрасте был таким же тощим — но сравнить его с цыплёнком язык ни у кого бы не повернулся. Это была маленькая злобная ласка, способная запросто перегрызть горло. Или, учитывая историю с Орочимару — мангуст. Такая же стремительность реакций, позволяющая схватить за горло хоть кобру, хоть призывную тварь поопаснее. Такая же деловитая расправа с добычей.       А то, что этот мелкий хищник был вымотан и почти загнан, так что бросался в горло только от безысходности — это детали. Сейчас вот Учиха уже гораздо меньше напоминал сбежавшего с собственных похорон мертвеца, но все равно словно бы медлил. С его-то реакцией, чтобы вырубить мальчишку, достаточно было доли секунды — это если не вспоминать о гендзюцу, — он же зачем-то начал бессмысленные разговоры.       И пацан вместо того, чтобы сигануть в окно, вышел из номера, словно та самая змея, зачарованная дудочкой факира. Кисаме даже в порыве глупой досады попробовал пугнуть идиота:       — Хм… Итачи-сан, будет досадно, если он сбежит. Может, отрежем ему ногу? Или обе?       Учиха молчал и привычно изображал из себя не то манекен, не то случайно обретший вид человека кирпич. Кисаме шагнул вперед. Нарочито медленно потянул Самехаду из-за плеча. Ксо, да за время, пока он замахивался, можно было печати для трех техник сложить! А это недоразумение пялилось на него снизу вверх и даже не пыталось рыпнуться.       Они его даже Ки не придавили! И это — джинчурики?!       Явление мелкого Учихи оказалось кстати. И потому, что дало нормальную возможность отвлечься от мелкой сопли, которую пинком перешибить можно было, и оттого, что джинчурики наконец-то зашевелился. Даже попытался применить какую-то технику. Чакру Самехада поглотила с удовольствием. А джинчурики так и стоял столбом. Хотя замахивался на него Кисаме так медленно, что впору было самому себе пинка дать. Конечно, задело бы пацана только краем — им всё-таки живой джинчурики нужен, — но всё равно появление жабьего санина с девицей на плече вызвало скорее облегчение, чем досаду.       Несколько минут спустя, удаляясь от гостиницы гигантскими скачками, Кисаме поинтересовался у Итачи, почему они даже не вступили в полноценный бой. Аргументы Учихи звучали не очень убедительно, но Хошигаке вполне устроило то, что они в принципе есть. Все уже давно убедились, что лидером в их двойке является Учиха, который и направляет сильного, но ни разу не изощрённого напарника.       Кисаме никого в этом разубеждать не собирался.