Свитера — пустым.

Ичиго спал, как младенец. О, не чутко, нет, вы не подумайте. Безмятежно. Даже брови перестали сходиться складочкой на переносице, да-да. Зангетсу восседал над его кроватью в густой полуночной тьме, как коршун, и пытался рассмотреть повнимательнее. Ресницы подрагивали — они, оказывается, были густыми и длинными, будто у… девочки? Чёрт, нет, вздорная аналогия, одёрнул себя Зангетсу. Темнота жадно отбирала цвета и съедала их, оставляя взамен лишь мутную серость, но Пустой знал — эти ресницы не просто по-девичьи густые и длинные. Они ещё и яркие, словно расцветшие подсолнухи — рыжие, колючие, как, собственно, и сам Куросаки. Ичиго не хмурился, надо же. И лицо спокойное-спокойное — у Куросаки, вероятно, внутренний стержень превратился в массивную мраморную колонну под дюжину метров в обхвате, раз ему удаётся так беззаботно спать с такой-то семейкой, с такой-то работой и с такой-то жизнью. Это спокойствие, казалось, обволакивало его вместе с махровым одеялом и распространялось повсюду, вытекая наружу с размеренными, тихими, длинными выдохами. Ичиго лежал на боку, яркие волосы чуток растрепались по подушке, отчего Зангетсу вместо почтительного (или язвительного, тут уж всё зависело от ситуации) «Король» позвал его по-свойски: — Э, лохматый… — таким тихим шёпотом сказал он, что сам едва себя услышал. Не хотелось портить идиллию, честно говоря. — У тебя там снег. Мороз кусается. Старик мне шапку вяжет. Уголок тонких губ слегка дёрнулся, и на сонном лице Ичиго появилась практически незаметная… улыбка. Зангетсу сглотнул — будить он боялся. Хотелось хозяину мозг во сне зашептать, чтобы всё это выглядело, как самовнушение. А то стыдно же, хоть вешайся. — Она зелёненькая такая. С бубоном. Там ещё розовый олень сбоку. Ну, ты же понимаешь, да? Ты ведь со стариком в ладах, поэтому… ну… отбери у него спицы, что ли, а? Или уговори самому носить. А то мне так страшно, господи… Зангетсу нервно вдохнул, чувствуя неладное. Лимит времени на относительную материализацию подыхал, как филолог в машиностроительном техникуме, поэтому стоило поторопиться. — Ладно, Величество, ты пока поспи… — благосклонно разрешил он всё тем же тишайшим шёпотом. — А я вернусь. Я подсуечусь, организуем тебе путешествие под утро. Ты же только не останься в стороне. Потом маску хоть неделями носи и в ванной с ней купайся. Куросаки зашевелился, заворочался и с неразборчивым сонным ворчанием повернулся на другой бок, утонув в одеяле и чуть не задев аморфную белую руку Зангетсу. Тот с суетливым «Ухожу-ухожу!» торопливо щёлкнул пальцами и исчез вместе со своей просьбой. Темнота съела и его; остатки реацу сверкающими осколками-снежинками опустились на плед и тут же померкли. Ичиго снилась дикая, неразборчивая чертовщина.

***

— Я обещаю — я разрушу своим серо цепи ада. Все цепи ада. И освобожу всех грешников, — в демонических глазах Зангетсу пылало яростное, холодное, как лёд, негодование. — А затем открою гарганту над Каракурой прямо в лес меносов. Не знаю, как я это сделаю, но открррою. И тогда вы, возможно, поймёте, что натворрррили. — А мне кажется, смотрится довольно неплохо… — Ичиго с невероятно вдумчивым видом потёр подбородок окоченевшими пальцами. А затем обернулся к духу-квинси. — Правда ведь, старик? — Абсолютная правда, — важно поддакнул тот, сверкнув оправой своих очков для пущего эффекта. Вокруг было белым бело, как в сказке. Кто из этих сумасшедших достал малиновое варенье и пуговицы, Ичиго не знал. Однако смутно догадывался. Потому что снеговик, лежащий поперёк и слепленный таким образом, что шест старика насквозь таранил его снежную грудную клетку, — кое-чей очень знакомый почерк. «Да ещё и красным джемом вокруг перемазал, — с необычной снисходительностью думал Куросаки. — Для большей экспрессии, наверное. Ох, сколько же страдания в этих глазах-пуговицах…» Снеговик немо сгорал в жуткой предсмертной агонии, истекая малиновой кровью. Но никого это не волновало. — Я ещё советовал старику варежки связать. И тоже с оленятами. Чтобы как комплект, — продолжал Ичиго. Зангетсу неподалёку стоял по колено в снегу. И был не в самом благоприятном расположении духа. Нахохлившийся, как обиженный до глубины души воробей, он безбожно и фамильярно матюкался — в мыслях, правда. Но отчётливо — матюки, казалось, выпрыгивали из глаз, ноздрей и ушей, пока рот честно пытались держать на замке. Шапочка на нём была замечательная. «Юзу бы понравилась», — отметил про себя Куросаки. А свитер, который успел наколдовать здесь Ичиго с помощью своей безграничной силы абстрактного мышления, был — ну, вообще загляденье! Проще говоря, выглядел Зангетсу восхитительно. И поскольку пряжа была натуральная, шерстяная, объёма обновочки прибавляли знатно. — Если ваши варежки тоже будут ядовито-розовые, как и эта пытка, которую вы называете свитером, я уволюсь, — Зангетсу говорил абсолютно серьёзно. — Или засуну их тебе в задницу, Король. — Да нет, я там не сильно мёрзну, — с наигранным простодушьем ответил Куросаки. — А ладошки беречь надо. Ты ведь ими так славно кадыки вырываешь… гадина. — Мне просто тогда хотелось развлечься, побудь же ты хоть раз человеком, — буркнул в ответ Пустой, замотанный в пряжу вырвиглазной палитры. — Кстати, у тебя есть палки? — Старика бить собрался, деспот? — Ага, побьёшь его, конечно. Я хочу тому парню макет открытого перелома сделать. А то варенья гора осталась, а я уже объелся. Ичиго бросил мимолётный взгляд на искалеченного снеговика. Над тем явно витала метафорическая просьба уже начать праздновать солнечный весенний фестиваль, чтобы растаять ко всем чертям и не видеть этого сумасшедшего. По снежному боку медленно текла кровавая малина. — Нет, пожалуй, палок у меня нет, — прокашлявшись, серьёзно заявил Куросаки. — Кстати, Ичиго, а как ты узнал, что мы здесь отмечаем? — вклинился в разговор дух-квинси. — Даже такой красивый подарок приготовил, — сказал он, пока Пустой за его спиной гримасничал и кривлялся, как мог, не в силах пошевелиться из-за веса своей новой униформы. Ичиго кривовато и неловко улыбнулся, взлохматив на затылке свои яркие волосы, припорошенные снегом. — Да это… птичка во сне нашептала. Сказала, что сердце у меня холодное, поэтому местным одёжка нужна, — он шмыгнул носом, красным от мороза, и дёрнул за бахрому. — Кстати. Классный шарф, старик. Шея духа-квинси была сплошь обмотана салатовым вязаным шарфом с узором-остролистом. И общий внешний вид мужчины сочетание давал взрывоопасное. — Да, спасибо… Это тот поработал, — Пустой в это время усиленно и со злобой сопел, испепеляя взглядом каждую падающую снежинку, поэтому слышал вряд ли. — Я припахал. Старался, бедолага, все пальцы себе исколол. Ичиго улыбнулся, в разнообразнейших красках представляя себе эту картину. — Понятно… Снегопад был не густой и походил больше на белое сияющее конфетти внутри стеклянного шарика. Даже небо было белое. Тишина вокруг стояла звенящая. Только под ногами немного поскрипывало от мороза. И, если прислушаться получше, можно было услышать мученические стоны агонизирующего снеговика, проткнутого флагштоком. — Эй, уважаемый коллега! — подал голос Пустой среди всего этого великолепия. — Дари ты ему уже эти валенки! Не одним же нам выглядеть по-идиотски! А снег, кружась, всё падал и падал. Всё окно пестрило зимним сюрреалистическим узором. По ту его сторону занимался рассвет. Ичиго лежал в своей кровати и, улыбаясь и закутавшись по самый нос, что-то неразборчиво бормотал — кажется, кого-то от души поздравлял с новогодними праздниками и чувственно называл идиотом. Под кроватью стояли валенки с бубенчиками на боках.