Месть

      – Ну-ну. Успокойся, крокодил, – шепот во тьме. – Никогда не думал, что твоя кожа окажется такой сладкой, – теперь Джонс лижет его.       Но Румпельштильцхен не может ответить, у него во рту кляп. А вокруг его запястий эта проклятая штуковина, и магия ему недоступна.       Он сопротивляется, не желая сдаваться. Тогда его лицо прижимают к обивке. Он не может дышать, легкие пылают. Но он по-прежнему не сдается, хотя его руки связаны за спиной, хотя он прижат к чему-то, похожему на кровать, хотя один из его многочисленных врагов сейчас на нем – душит его… лижет его, вышептывает сладкий яд, скользя по ушной раковине отравленными губами.       Да, тут он в невыгодном положении, но не прекращает бороться. Не сейчас. Он намерен сражаться ради того, что осталось ему от Бея, ради того, чтобы вернуться к Белль.       Беспамятство близко, он это чувствует. А потом, в мгновение ока, воздух врывается в легкие, обжигая сильнее, чем когда он не мог вдохнуть.       Он едва замечает голос Джонса и хватку на своих волосах. Румпельштильцхен сосредоточен на дыхании через нос – настолько, насколько это возможно.       – Очень интересно, крокодил. Ты до сих пор сопротивляешься. Хм, разве ты не трус? – он ощущает зубы на своей шее. – Не перестаю удивляться. Что они разглядели в тебе? Ты ничего не стоишь. Так что же они увидели? Мила, Кора… – еще укусы – это неприятно. Румпельштильцхен пытается стряхнуть Джонса. – Даже эта молодая женщина, Белль.       Рука, держащая волосы, разжимается и медленно опускается к пуговицам его костюма, расстегивая их одну за другой. Румпельштильцхен ощущает на своей шее чужое дыхание.       Его едва не одолевает тошнота, когда эта же рука касается его обнаженной кожи. Дыхание Джонса учащается, и Румпельштильцхен чувствует, как к его заднице прижимается возбужденный член. Этого не может быть. Это неправильно. Почему Джонс возбужден? Почему он его трогает подобным образом?       Рука опускается еще ниже, ногти царапают кожу.       – Я собираюсь насладиться этим, – сладким голосом шепчет Джонс ему в ухо.       Румпельштильцхена передергивает. Теперь Джонс расстегивает его ремень.       – Умираю от желания узнать, почему они продолжают думать о тебе. Да, Мила любила меня, но все равно думала о тебе. Кора… что ж, тут ты осведомлен лучше меня. И, наконец, Белль. Что ты с ними делаешь? Что ты… говоришь им… чтобы соблазнить?       Эта чертова рука стягивает с него брюки и белье, раздевает его ниже пояса. Он ощущает холодный металл крюка, скользящего под одеждой вверх по его хребту. Джонс явно хочет потерять и другую руку, – думает Румпельштильцхен.       – Сегодня я отомщу тебе, крокодил. Я отложил жажду убить тебя, но не свою месть. И сейчас я получу ее сполна.       Кончик крюка царапает ему спину. Горячая кровь стекает по коже, контрастируя с холодом металла. Это больно.       Потом Джонс встает, и Румпельштильцхен чувствует, что тот смотрит на него, любуясь собственной работой. И улыбается.       – Черт побери, крокодил. Если бы я не знал, что ты мужчина, принял бы за женщину. Длинные волосы, такой худой и мелкий… и эти ноги, – Джонс вновь шепчет. Склоняется над своей жертвой, чтобы вдохнуть ее запах. – Почему ты сейчас выглядишь столь аппетитно?       Джонс бесцеремонно переворачивает Румпельштильцхена лицом вверх. Само собой, тот шипит от боли – раны на спине соприкасаются с обивкой. Хотя из-под кляпа не вырывается ни звука.       Джонс ухмыляется, его взгляд скользит снизу вверх по обнаженной коже. Румпельштильцхен замечает, как тот хмурится. Дело в галстуке, не дающем расстегнуть рубашку до конца. Он понимает это, когда Крюк срезает галстук и швыряет на пол. По телу Румпельштильцхена пробегает дрожь. Ему нужно больше времени, чтобы мысленно подготовиться к насилию.       По-прежнему улыбаясь, Джонс склоняет голову набок. Затем он наваливается на Румпельштильцхена, касаясь его груди рукой и крюком. Нет! Нетнетнет. Прекрати, прекрати!       Джонс стаскивает одежду с его плеч, обнажая еще больше кожи. Румпельштильцхен вновь сопротивляется, пытаясь сбросить своего врага, но на сей раз тот опускает свой крюк на его горло.       – Чшш, маленький крокодил. Ты сделаешь то, что я хочу, и тогда сможешь увидеть новый рассвет, чтобы спасти Генри. – Румпельштильцхен остается неподвижен, позволяя Джонсу касаться его. – Очень хорошо. Теперь… раздвинь для меня ноги.       И он подчиняется, он разводит бедра и ощущает дрожь, пробегающую по телу Джонса. Когда тот поднимает его ноги, чтобы пристроиться поудобнее, Румпельштильцхен стискивает ткань, на которой лежит, и изо всех сил сжимает зубами кляп.       Следующее, что он чувствует – мучительная боль; он кричит, и крики заглушает кляп. Перед глазами пляшут яркие точки, даже когда он зажмуривается. Воздуха, который он способен вдохнуть носом, явно недостаточно. Джонс двигается медленно, наслаждаясь его искаженным болью лицом. Кажется, что каждый звук, вырванный из его горла, возбуждает Крюка еще больше.

* * *

      Эти звуки… Киллиан жаждет вытащить кляп, но он уверен, что тогда Эмма и ее родители услышат крокодила. Не особо хочется, чтобы это случилось, – думает он, – когда мы тут в таком положении.       Киллиан меняет темп, ускоряясь. Внезапно, в очередной раз до упора погрузив член в задницу Румпельштильцхена, он останавливается и наклоняется над трепещущим телом.       – Знаешь что? Я думал, это будет омерзительно. Но, как ни странно, секс с тобой куда приятнее, чем я ожидал. Хочешь знать почему?       Румпельштильцхен мотает головой. Он явно не хочет знать, он лишь хочет, чтобы это закончилось. Киллиан хихикает.       – Я скажу тебе. Это потому, что у тебя приятное тело. Немного староватое, но приятное, – он проводит рукой по груди Румпельштильцхена. Ноготь давит на сосок. Румпельштильцхен пытается протестовать, отодвинуться, но Киллиан способен достать его везде. – Ну-ну, крокодил. Что у нас тут? У тебя чувствительные соски? Какой сюрприз!       Киллиан тянется ртом к его груди и прикусывает. На этот раз – и как это, должно быть, унизительно, – приглушенные стоны Румпельштильцхена явно вызваны не только болью. Он кричит, и Киллиан знает почему – это больше, чем Румпельштильцхен может выдержать. Осознание, что Киллиан использовал его. Что вынудил испытать удовольствие от собственного унижения.       – Нет, крокодил. Не закрывай глаза.       Хотя тот наверняка может чувствовать взгляд Киллиана даже затылком. Потом Киллиан вынимает из его рта кляп.       – Не смей кричать, или я перережу тебе глотку и напьюсь твоей крови.       – У тебя духу не хватит, – огрызается Румпельштильцхен.       Киллиан бьет его со всей силы, рассекая нижнюю губу, и наблюдает, как его жертва зализывает новую рану. И его член недвусмысленно реагирует на это. Киллиан снова начинает двигаться. На этот раз звуки слышны четче.       – Да… вот так… продолжай, – он склоняется над Румпельштильцхеном и зажимает зубами его разбитую губу.       Тот рычит от боли. Хорошо, Киллиан хочет, чтобы Румпельштильцхен страдал. Он продолжает толкаться, погружаясь и выходя, но крокодил глушит свои стоны и крики, и это заводит еще сильнее. Киллиан годами не чувствовал себя таким возбужденным – а возможно, и за всю свою жизнь.       Он вонзает крюк в руку крокодила, и на сей раз тот кусает Киллиана, чтобы не заорать. Но Киллиану это не по нраву, так что в отместку он распарывает руку крюком сверху донизу.       Мышцы сжимаются вокруг его твердого члена. Это должно быть болезненно, но Киллиан ощущает одно лишь наслаждение. Его рука сжимается на бедре Румпельштильцхена, и он начинает двигаться быстрее, судорожнее. Киллиан ощущает это, оно близко, так близко, близко… да, да, да…       – …ах… – Он никогда не кричит во время оргазма. Этот раз – не исключение.       Когда Крюк выходит из Румпельштильцхена, тот лежит неподвижно, словно не чувствует своего тела ниже пояса. Но стоит ему шевельнуться, как на него обрушивается волна боли. Он рвано дышит, он лежит в неудобной позе, и его взгляд начинает затуманиваться.       Киллиан наблюдает за ним, ловя малейшее движение.       – Ой! Я всегда думал, будто твоя кровь так же черна, как твое гнилое сердце, крокодил. Но, похоже, она красная. Поразительно!       – Убей… себя… дефективный…       – Ого-го! У тебя еще остались силы огрызаться. Хочешь еще один раунд? Я буду более чем счастлив… – Киллиан умолкает, когда по телу его жертвы пробегает дрожь. – Это было… интересно…       Очевидно, что Румпельштилцхен не хочет еще. Он хочет зубами вырвать Киллиану горло и полюбоваться, как тот захлебнется собственной кровью. Поэтому предложение нового «раунда» злит его еще сильнее – и пугает.       Киллиан облизывает губы пересохшим языком. Его член твердеет при самой мысли о новом «раунде». О да. Киллиан хочет еще. И одного только вида растекающейся между ногами крокодила смеси спермы и крови более чем достаточно, чтобы застить разум. Киллиан снова трахает Румпельштильцхена.       На этот раз тот сопротивляется не так сильно, как раньше. Но по-прежнему не позволяет сорваться со своих губ ни одному крику.       Хотя Румпельштильцхену явно больно. Ему больно и… больно. Румпельштильцхен ничего не может сделать, чтобы сбросить меня, думает Киллиан. Он может лишь замкнуться в себе и дожидаться, когда все это закончится.       Рука Киллиана снова на теле крокодила. Трогает его раны, его плоть. Киллиан хочет, чтобы Румпельштильцхен тоже возбудился. Новое унижение. Тот не может сопротивляться. Он явно слишком устал, ему слишком больно. Наверное, у него кружится голова. Наверное, ему холодно – тело дрожит, как в ознобе. Несмотря на то, что на нем лежит Киллиан – потный, жаркий, теплый – Румпельштильцхена бьет озноб.       Киллиан вновь кончает и встает, чтобы вытереть себя. Румпельштильцхен не подает признаков жизни, и это тревожит. Чуть-чуть. Если крокодил сдохнет раньше, чем они столкнутся с Пэном, они проиграют.       Киллиан неохотно снимает наруч с запястья Румпельштильцхена, оставляя того связанным, и поворачивается, чтобы обтереться.       Большая ошибка.       Когда он поворачивается обратно, чистый и почти одетый, то видит перед собой Румпельштильцхена, стоящего буквально в паре дюймов от него. Киллиан одет, Румпельштильцхен наг. Но он чувствует себя так, словно все наоборот.