Мы были бы драконами

      — Доброе утро, нищенки. В шеренгу ста-но-вись! Буду благодетельствовать. Лично каждого. Неожиданно зычный голос каджита разносится по Цистерне. Бриньольф за столом Гильдмастера склоняется ниже над старыми отчетами, держа в поле зрения происходящее. Картина сгоняет легкую сонливость и боль в шее из-за проведенной ночи на скрипучем кресле за сортировкой бумаг. Недоуменные шепотки воров не сливаются в один гул, поэтому норд прекрасно слышит сонное ворчание Випира и бормотание Векс и Тониллы. Сестры-воровки подозрительно поглядывают на распространяющего довольство Ри’Сдаса, что остановился в центре зала. Золотистые лучи раннего солнца мягко касаются каменной возвышенности и тех, кто на ней. Глаза кота прищурены, он нисколько не сомневается в исполнении команд. И красуется. Бриньольф усмехается на то, как опасливо члены Гильдии приближаются и становятся в указанном порядке. Он игнорирует вопросительные взгляды и недовольный Делвина, пока не желая вмешиваться. Судя по всему, сейчас и будет происходить заявленный вчера разбор полетов.       — А попозже никак, шеф? Мы тут делом заняты были, — Випир никогда не сдерживает своего пустого разглагольствования, что грозит стратегическим просчетом. Развязно ухмыляется прямо в делано дружелюбную морду каджита.       — У нас доброволец. Чудненько! — Рис закладывает руки за спину, приближаясь. Бриньольф уже видел эту легкую поступь и то, как быстро за ней следует удар. Его полномочий хватило бы на то, чтобы приструнить Живчика, но тот определенно должен понять, когда и перед кем он распускает язык. Бумаги под руками показательно шуршат чуть громче, а сам мужчина непроницаемо-холоден. В Гильдии нет хозяев и подчиненных, однако сейчас кот установит четкую иерархию для упрощения дел. Если у него получится. Чертовски раздражает, но Бриньольф в этом не сомневается. Отсутствие порядка сказывалось самым удручающим образом на работе. Учет контрактов и смежных дел, включая вычеты и прибавление в Хранилище, да и пресловутая иерархия — лишь наметки на бездне старых и новых отчетов, под коими были погребен стол и сундуки Главы. Ри’Сдас вчера отчетливо дал понять о принципах своей работы — строгое подчинение и контроль всей цепочки жизни Гильдии, а концы звеньев находятся в его когтистых лапах. Именно это осознание, которое пришло раньше зловонной фигуры кота, заставляло мужчину противиться, и оно же стало решающим в его согласии. Он сам перепробовал множество иных вариантов развития событий. Но не справился. Бриньольф — тактик, но не стратег. И сейчас, глядя на решительный разворот закованных в черную броню, что сливалась с шерстью, плеч, вор чувствует, что оно было правильно. Доводит до зубовного скрежета, однако, дело должно быть важнее личных мотивов. Впрочем, пока они у них пересекались — поднять Гильдию на новый уровень и приумножить влияние во владениях. И Бриньольф знал, что для такого, как Рис существовал лишь такой же уклад.       — Че? — тянет Випир, напряженно отступая от каджита. Льдистые глаза в упор смотрят на вора, чья спесь немного сбавляется от такого внимания.       — Живчик, значит? Слышал твою байку. Это единственное достижение? Векс закатывает глаза, фырча. Бриньольф ее понимает: россказни Випира не мог знать только глухой, а самую хвалебную из них о пробежке между городами этот недалекий детина мог бы зачитать и на главной площади, имейся у него меньше инстинкта самосохранения. Ри’Сдас мельком отмечает реакцию имперки, вновь неприятно улыбаясь несчастному.       — Я…       — Существенно, — скучающе обрывает кот. — Если не обнаружатся скрытые таланты, то могу поставить тебя приманкой стражникам. Будешь играть с ними в салки до границ с Сиродилом, а если поймают, то ты можешь сразу с четырьмя договориться, если мне не изменяет память. Кто-то испускает смешок, который быстро затихает, стоило ледяным глазам встретить взгляд. В помещении будто становится холоднее, и норд решает подойти ближе. Портить этому сумасшедшему представление он не собирается, но и ждать, когда тот совсем заиграется не станет. Он неспешно откладывает бумаги и тенью следует за спину каджита, останавливаясь неподалеку. Гильдия увлечена сценой, впрочем, большинство явно боится продолжения с ними в главной роли. Бриньольф показательно не смотрит в лица согильдийцев, не перенимая внимания на себя, но ловит обеспокоенный взгляд Сапфир. Девушка пристально наблюдает за его лицом, пока не видит еле заметных кивок, и успокаивается, отворачиваясь.[1] «Я удивлен не меньше, милая. Прежде всего собой.»       — Или уйти, если крысы потонут вместе с кораблем[2], — он убийственно смотрит на Нируина. Эльф удивленно подается вперед, но его останавливает одна мерзкая усмешка каджита. — Разумеется. Это легче всего. Ни обязательств. Ни преданности. Полная никчемность.       — Да кто ты такой, чтобы мне это в лицо говорить? — рявкает Випир, выставляя палец в сторону Ри’Сдаса. — Брин, что за дерьмо? Мы не его шавки, чтобы послушно гавкать. Рис спокойно встает вполоборота, игнорируя всплеск эмоций и обращая внимание в сторону мужчины. Гильдия напряженно подбирается, а Бриньольфу неожиданно хочется рассмеяться. Такого они явно не ожидали. Того, что новые порядки заставят их метаться что крыс меж вил. На смену проклятия и неудач, которые позволяли оправдывать бездействие, пришел палач мнимого спокойствия и отстраненности. А они-то хотели, чтобы им золото в хранилище завезли на коннице. Мужчина смотрит в лица тех, кто насмехался над его упорством и попытками держать организацию на плаву, и чувствует омерзение. Чуть брюзгливо он кривит рот, бросая:       — Тогда почему ты стоишь в колонне и служишь? Он может поклясться, что вслед за этими резкими словами и прохладным тоном глаза Риса восторженно вспыхивают, прежде чем тот вновь поворачивается к Гильдии. Ни у кого не остается сомнений кто тот единственный, заочно получивший право голоса перед новым главой. Лица задумчивые и злые, особенно у Делвина, но есть и те, кто с азартом прислушиваются к последующим словам каджита. Сапфир, Векс — как ни странно, напоминают гончих, которым не терпится взять след, Могильщик кажется глубоко удовлетворенным, скрестив могучие руки на груди. Рун немного улыбается, позабавленный недоуменными лицами согильдийцев, а Тринн невозмутимо пожимает плечами. С ним всегда было проще всех — он никогда не предавал своих решений, простодушно, но уверенно следуя принципам — собственным и Гильдии. В своей суровой манере он всегда готов был постоять за них, но не любил политические игрища, больше доверяя своим кулакам и воровским умениям. И сразу смекнул, что Бриньольф открыто дал добро на все это действо, а его мнение он уважал.       — Папочка сказал «фас», — оскалился кот, выдерживая паузу. Даже стоя в стороне вор чувствовал гнетущую ауру, что окружала Риса. Давила не хуже вострых глаз и подвешенного языка, с которого срывались наточенные скальпелем фразы.       — И что дальше, шеф? — елейно протягивает Векс. — Каков план действий?       —А планы такие, неудачные создания Кинарет, — благосклонно кивает Ри’Сдас, — забудьте всё, что было «до», теперь в этой гильдии есть два правила. Первое: если я говорю прыгать — вы спрашиваете насколько высоко. И второе: если у вас есть время скалить на меня зубы, то мы быстро разучим с вами команду «умри за работой над своими ошибками». Надеюсь, сомневаться в моих способностях умерщвлять никто не будет, иначе предлагаю спуститься в зал мёртвых и посмотреть на старушку Грелод. Или на то, что от нее осталось. — он светло улыбнулся. — В этой гильдии больше не будет нахлебников и безруких, что не могут отличить отмычку от своего пальца. Работа будет выдаваться в соотвествии с вашими умениями, а не по принципу «кто взял — тот молодец», разбираться с вашим неубранным дерьмом также никто не собирается, пора научиться отвественности, девочки.        — А мальчики? — гаркнула Векс, ничуть не смущаясь.       — Не заметил их, прячущихся за вашими юбками, дамы. — и продолжил, пока имперка прошептала что-то, подозрительно похожее на «обожаю его».       — Набор рекрутов должен быть согласован со мной, не надо приглашать сюда каждого карманника и домушника, в конце концов подразумевается, что находящиеся здесь являются профессионалами своего ремесла. Что также будет проверено в ближайшем будущем. Если у вас есть жалобы, то я не принимаю их ни в каком виде: либо вы миритесь, либо берете скарб и на выход. Крысы будут отловлены и хвосты отрублены, это так, на будущее. Помните, что это я вам нужен, а не ваш клоповник — мне. У меня уже есть цирк на выезде с ребёнком, редгардом и шутом. Еще вопросы? Нет? Вольно. Разойтись. Бриньольф задумчиво смотрит на приближающегося каджита, явно довольного собой скорее по привычке, чем по заслуге. Но стоило тому вступить в тень, укрывающую их, как доброе расположение духа слетело вмиг.       — Впечатляюще, — усмехнулся он.       — Надеюсь, они приготовили запасные штанишки на будущее, — в тон ответил кот, складывая руки на груди, — как и ты.       — Я? — Бриньольф возвышался над каджитом на добрых две головы, однако тот брал наглостью и гонором, ядовито сверкая глазами.       — Кто позволил тебе уволочь ее в свою грязную нору? — так резко, что мужчина не успел перестроить ход своих мыслей, недоуменно взирая на злого кота. О Восьмеро — у него даже дернулся кончик хвоста. Норд расплылся в улыбке под взбешенным взглядом.       — Я думал, что обычно заводят сторожевых собак, а тут посмотрите — котенок. С чего ты взял, что она у меня, мурлыка?       — Где Дая? Показывай, — выплюнул Рис, двинувшись в сторону жилых помещений. Бриньольф, посмеиваясь, направился следом. Нежное сокращение ее имени оставило странное послевкусие. Коту было все равно даже на очевидную поддевку, граничащую с оскорблением. В любой другой момент он бы просто приставил кинжал к кишкам. Но осознание любой близости данмерки по отношению к вору явно приводило его в ярость иного рода. Неужели кошак ревновал? Мужчина молча толкнул нужную дверь, его же в свою очередь неслабо пихнул наглый коврик, протискиваясь в проход.       — Он тебе что-то сделал? — грозно вопросил Рис, за локтем которого Бриньольф увидел сонную, но уже собранную эльфийку, прикорнувшую в углу кровати. При виде гостей она радостно вспорхнула.       — Да, чай, — растерянно ответила Даянира. Каджит уставился на нее так, словно пытался вычислить все виды зелий, которыми ее пытались отравить, следы веревок или еще чего похуже. Но не нашел ничего, кроме смешливого взгляда, в котором так и сквозило: «почему я не удивлена?»       — А что в нем было?       — Что я с ним мог сделать? Плюнуть в него? — буркнул Бриньольф, хотя вид злого кота дарил несравненное удовольствие. Он переглянулся с данмеркой, которой явно стало лучше со вчерашнего вечера. Она извиняющиеся моргнула, неловко улыбнувшись, чем явно взбесила своего защитника еще больше.       — Мы уходим. Говори дяде «пока».       — Все хорошо? — Бриньольф отмахнулся от мельтешащего Риса, осмотрев женщину более пристально. Она вполне свежо выглядела, успев аккуратно сложить свои вещи и даже украсить свой образ. Мужчина с легкой улыбкой приметил свою рубашку, свободно затянутую у ключиц, в то время как плечи были оголены. Воздушные рукава и затянутая талия, обернутая каким-то ремнем в несколько раз, создавали контраст, делая силуэт более изящным. Он не мог представить как из его старого тряпья могло получиться что-то подобное. Даянира выглядела очаровательно, немного смутив его этой мыслью.       — Да, спасибо тебе. — она пыталась не так открыто улыбаться, поджимая губы, но в ярких глазах были лукавство и благодарность. Он кивнул, принимая ее. Ри’Сдас стремительно подхватывает ее вещи, что-то говоря, но Бриньольф выходит из комнаты и оставляет их наедине. Последнее, что он слышит — смех эльфийки и возмущенные возгласы кота, которые уже совсем не похожи на суровые выговоры. Норд усмехается: вот и найдено лекарство от безумия каджита.

***

Бесконтрольное раздражение каждый раз, когда Рис видел ее взгляды в сторону мерзкого вора, хуже — его взгляды на нее, стало излишне частым. И вот сейчас, видя ее в чужой мужской одежде на кровати, где все пропиталось пряным запахом хвои и мёда — появился гнев. Словно он упустил какой-то важный момент, после которого все пошло кувырком. Каджит оберегал ее от своего настроения, своих навязчивых темных мыслей, берег от всего, что было в этом мире. Он привык держать это под контролем, и, следовательно, оттого порой контролировал ее. Ри’Сдас никогда не пытался навязать это, страх за нее он превратил в заботу. Но сама его натура, держащая все в ежовых рукавицах, сталкивалась с ее, свободной, и он порой забывался. Даянира вызывала все светлое, что осталось в нем, усмиряла и утешала, и оно было направлено только на нее одну. И она бы точно никогда не одобрила, стань он ей отдавать приказы, словно рекрутам. В этом не было никакого смысла: не нужно, чтобы она жила по его правилам. И все же внутри лавой жгло от осознания того, как легко все может стать не так. Она была сильной, какой только может быть женщина, ее сталь заключалась в выдержке, невозможной жертвенности и нежности, а еще она взглядом скручивала опаснейшего убийцу в узел. Но она была его женщиной, вне первобытного этого смысла, но зато — бесконечно духовного, и он знал, что с этим делать. А сейчас, когда ее сердце отзывалось на одну лишь вынужденную заботу, он опасался того, что с осознанием этой власти Бриньольфом, придет боль. Они с ним были похожи, а оттого Рис прекрасно знал итог. И в той же мере их схожесть играла злую шутку — они реагировали на нее одинаково. И каджит не знал, что приводило в ярость больше. Он не имел права запрещать, учить, угрожать и вовлекать в их отношения те способы воздействия, к которым привык, поэтому взглянул в спокойные серые глаза и опустился рядом с ней. Эльфийка словно того и ждала, уютно скручиваясь подле и опуская голову в выемку между его плечом и шеей. От ее сумок, что поставил рядом на пол, тянуло илом и сыростью, лавандой, которая уже въелась во все личные вещи. Иногда, когда они расставались надолго, кот носил с собой переплетенные стебельки лаванды и можжевельника. Но еще она пахла льдом и чем-то еще, что никогда не повторить. Даянире никогда не быть обычной, у таких всегда странный и тяжелый жизненный путь, который вполне подходил для каких легенд или преданий, и она дорого за это заплатила. Рис понимал почему ей хочется естественных вещей, зачем — забыться, отчего — начать их чувствовать, но у таких на роду было написано совсем другое.       — Тебе не кажется это все слишком поспешным? — в его голосе явственно слышится акцент, гораздо сильнее, чем обычно.       — Ты бы предпочел, чтобы я вовсе обходила стороной Флягу и к ней прилегающее, — фыркнула данмерка, спокойно забирая свою сумку из рук кота.       — Предпочел бы.       — Ты слишком наседаешь, — Даянира встает, направляясь к двери, — и сейчас наговоришь лишнего. Поговорим после? Проблема в том, что они друг друга понимают и так, неозвученные слова не становятся спасением ситуации. Женщина чувствует глухую ярость кота, которая отчасти выплескивается на нее, и это не нравится ей.       — Наседаю? — шипит он. — А он, который уже устроил тебя в своей постели?       — Не смей, — цедит она, не оборачиваясь. — Не смей говорить о нас это. Особенно когда знаешь меня. «Нас». Слова стрелой пронизывают осознание. Рису мерзко от них, ситуации, себя. Он хочет ответить, перевести разговор в шутку или пафосно уйти, но пока подбирает слова — ее уже нет. Размолвка очерняет и без того мрачное настроение каджита. В такие моменты он набирал себе контрактов на месяц, а после пропадал, оставляя Цицерону ценные указания. Обратно в убежище он мог добираться в полуживом, но относительно добром расположении духа. Вот только сейчас вместо надутых горожан или деятельных купцов, на которых чаще всего заключали Таинство, вырезать хотелось одни конкретные глаза.

***

Свана сдавленно пискнула, с любопытством стрельнув глазами. Бриньольф только коротко усмехнулся на то, как охотно девушка откинула тряпку, которой протирала столы. В разгар рабочего дня отсутствовали все постояльцы Ночлежки, кроме занятой хлопотами племянницы Хельги.       — Даянира наверху. Мансарда, — девичья улыбка была такой понимающей, что Бриньольф понял сразу — правды в ее мыслях и суждениях мало. Благодарно кивнув, он поднялся мимо, провожаемый хитрым взглядом. Даянира нашлась в просторном чердачном помещении, сухом и прохладном. Каменный очаг в углублении приятно потрескивал хвойными поленьями, переодически стреляющими снопами маленьких искорок. Его камни были темными, едва просушившимися — им явно не так давно начали пользоваться, а щели в стенах кропотливо законопачены соломой. Мужчина с интересом осмотрелся. Когда-то чердак явно использовали как склад старых вещей, сейчас же сдвинутых полукругом в угол затейливой композицией нагроможденных друг на друга ящиков и комодов. Каждая их ровная устойчивая поверхность была чем-то занята: стопкой ли книг, пузырьками с какими-то снадобьями или свечами. В обрамлении этой ширмы стоял маленький круглый стол с рогатым светильником, на котором лежали перевязанные шерстяной нитью несколько свитков. На тяжелый стул накинута полинялая, но пушистая шкура бурой лисицы, а по потолку протянута прочная бечевка с привязанными к ней пучками трав. Они и испускали горьковатый сухой аромат терпких скайримских растений. Треугольное окно как раз находилось в нише напротив этой мебельной скульптуры, над кроватью. Пара невысоких книжных шкафов, один широкий стол, уставленный склянками и растертыми цветами — вот и все. Сама женщина, поджав пальцы босых ног, сидела у раскрытого сундука, перебирая какие-то бумаги. Норд взглянул на кровать, где в ворохе меха и одеял любовно покоилась лютня на подушке.       — Сразу очевидна самая ценная вещь здесь, — эльфийка на это улыбнулась, расправляя новый свиток.       — Она то, что позволяет мне жить. В самых разных смыслах. А вот это, — она поднимает истонченный временем пергамент, — настоящая ценность, придающая нотам смысл. Бриньольф подходит ближе, присаживаясь рядом на толстый гобеленовый ковер — и откуда только здесь? — и принимая свиток из ее рук.       — Это песня? — он не понимает в этом ровным счетом ничего, да и названия никак не относятся к Скайримским летописям.       — Верно. Слова Ветра. Из тома поэзии, собранной от мудрых женщин Эшленда — местности недалеко от Красной горы; некоторые мои предки из поселения Альд’рун, до того, как случился Кризис Обливиона.       — А я думал, что ты не любишь крабов [3], — пошутил мужчина, вспомнив случай, как Векел решил преподнести новый рецепт, опробовав его на обычно безропотной Даянире. Та любила его стряпню, соглашаясь на кулинарные эксперименты и даже внося свои предложения. Нередко эту парочку можно было встретить в кухонных помещениях за таверной, спорящих об очередном ингредиенте. «Их фантазии позавидовал бы Гурман, отведай какое-нибудь блюдо» — как-то сказала Тонилла, — «другое дело, что после нового шедевра он бы сдох от несварения». Пресловутый краб был хорош всем, вот только оказался не совсем доварен. Позже выяснилось, что новый выводок озерных крабов, одного из которых продали Векелу ушлые торговцы, уродился с необычайно крепкими панцирями, невосприимчивыми к высоким температурам и огню: магическому и обычному. Испуганный ракообразный решил затаиться до поры, а оказавшись на ровной поверхности тарелки, схватил первое, что к нему потянулось — вилку в руке эльфийки. Бриньольф смеялся до слез с отточенной реакции Даяниры, от неожиданности швырнувшей краба вместе с тарелкой в сточное озеро по центру Фляги. Покачиваясь в волнах на своем судне, краб воинственно размахивал столовым прибором, после чего надолго затаился под мостками, где так и остался, названный Исграмором. Говорят, маги из Коллегии забрали остальных братьев и сестер огнеупорного создания, а Даянира перестала с тех пор есть все, что имело животное происхождение.       — Очень умно, — закатила глаза она, — зачем явился? Бриньольф положил свиток обратно, окинув ее взглядом. Даянира спокойно укладывала вещи обратно, на ней опять было только легкое закрытое до шеи платье и расшитый белой нитью темно-синий наряд, похожий на распахнутый длинный камзол из мягкой ткани, чей ворот отточен коротким мехом. И обнаженные ноги, выглядывающие из-под полы. Тонкая щиколотка и плетеный браслет на ней приковывали внимание к себе. Тяжелые волосы снова убраны в высокую прическу, в ней красуется какая-то узорчатая заколка — явно эльфийская работа. Витая прядь от виска, нарочито небрежно выдернутая, касается укрытых плеч, едва покачиваясь от дуновениях воздуха от очага.       — Не замерзла? — он все еще не может отвести глаз от ее ног, не видя ее понимающую улыбку, стоило ей оторваться от своего занятия и заметить его лицо.       — Холодновато, — признается она, не сколько от стремления сказать правду, сколько ожидающе. Мужчины думают, что они не очевидны в своих мыслях и желаниях, особенно в несбыточных. На их взгляд.       — Хотел позвать тебя на отработку моей повинности, — он едва касается браслета, уже ощущая лёд кожи. Широкая мужская ладонь полностью закрывает ее стопу: пальцы подцепляют украшение, скользят ниже, обхватывая и согревая. Одно мгновение и он сурово хмурится, отстраняясь. — Они как будто из сталгрима, одевайся.       — Подожди внизу, сейчас спущусь, — едва скрывая улыбку говорит она, потому что вида того, как она надевает теплые чулки на свои ноги он мало того, что не заслужил, так и скорее всего не переживет. «Чего она улыбается?»       — И еще, — окликнула она его, — твои вещи.       — Что с ними? — его собственные руки стали такими же ледяными, мысли — вязкими.       — Хотела вернуть, — Даянира кивает на сверток на одной из полок, вновь задерживаясь глазами на изящной и почти незаметной вышивке женских штанов.       — Тебе вроде понравилось, — он пожимает плечами, просто уже желая выйти на воздух. Он смешон. Она молча медленно моргает, а он, привычный к этому жесту, понимает без слов.       — Оставь. Когда-то бабушка вышила их для моей сестры, но она никогда не носила — ей непривычны нарядные вещи. И выходит, не давая ей ответить. Свана едва успевает отскочить от двери, затаившись у косяка, а после хитро заглядывает в проем. А Даянира, вместо того, чтобы укорить девушку, начинает смеяться.       — Ты чего? — удивляется нордка. Любопытство она уже давно перестала считать за порок, более того, не собираясь распространяться о том, куда всунула нос — тем и утешала себя.       — Он тебя не заметил! А ты ведь там с самого начала! Свана качает головой, глядя на непривычно хихикающую эльфийку, спрятавшую лицо в ладонях. Она думает о том, что Даянира влюблена как кошка, искрясь от одного присутствия этого мужчины, а сама данмерка с трудом верит в то, что опытный вор, на слух определяющий звуки за каменными стенами, не мог расслышать скрипящие ступеньки недалеко от деревянной двери и не оценить не в меру любознательную девицу. Значит, было совсем не до того.       — А он хорош, — вздыхает Свана, с доброй насмешкой поглядывая на женщину. — Неужто на свидание позвал?       — Свана, — мягко, но настойчиво осаждает ее Даянира, поднимаясь. — Я приготовила тебе несколько составов для кожи. Будет очень хорошо нанести после работы на ночь, а вот это для волос.       — Вот спасибо! — довольно ахает девушка, подбегая к столу. «Все равно, — думает она, прижимая к груди склянки, — дело очевиднее некуда. Даже будь он в тролльих потрохах — ты бы все равно смотрела на него, как на Талоса.»

***

Вольная — серая в яблоках кобыла мерно трусила по лесной тропке среди золотых берез. Ее грива, словно покрытая инеем, шелковисто спадала до середины мощной шеи, любовно расчесанная конюхом. Бриньольф знал, что его лошадь — любимица Хофгира, удостаивается самого лучшего обращения даже без дополнительной звонкой монеты. Владелец конюшен держал их в строгом порядке, приучая к тому же молодого редгарда. Выбираясь за пределы городских стен, Бриньольф не раз видел как хмурый норд ласково треплет своих подопечных, пока те, довольно фырча, подставляют свои морды. Вольная, названная так за свой характер, подпускала к себе только хозяина и конюхов, едва позволяя себя седлать и взваливать дополнительный груз. Однако было сложно поверить, что такое массивное животное, было на деле столь аккуратным и осторожным со своим всадником. Кобыла выбрала его еще жеребенком, когда он, будучи двадцатилетним лбом, обивался вокруг закрытого загона с лошадьми в Камне Шора, после чего начал исправно таскать ей угощения. Со своенравным созданием не справлялся больше никто, о работе в поле не шло и речи — Вольная, взмахнув хвостом, портила борозды, выламывая плуг и уносясь быстрее ветра в леса. Несколько раз Бриньольфу приходилось по ночи с факелом отбивать ее от волков, загнавших добычу на какой каменный выступ. А затем, уходя из поселения, забрал с собой в город, чтобы неуправляемую скотину не отправили на убой. С утра, пока хмурый кошак с головой ушел в бумаги, смерив норда взглядом, полным отвращения, мужчина решил показать эльфийке первое место. Что-то подсказывало ему, что в маленькой идиллии между каджитом и данмеркой проступила трещина, следовательно, кот их сегодня не потревожит. В то, что сомнительная размолвка между ними станет длительной, он не верил, но считал, что коврику полезно помучиться и посмотреть на свое поведение с другой стороны. Да и погода благоволила. Пока он шел до конюшен, солнце уже совсем по-весеннему пригревало затылок, а в воздухе чувствовалось свежее травяное дуновение. Лишь золотые березы все еще казались осенними, а ивы у озер только-только начали обзаводиться почками. Вольная ткнулась ему мордой в плечо, нетерпеливо похрапывая и переступая мощными ногами, отчего подковами по земле выбивался гулкий звук. Легкая поступь кобылы всегда напоминала о дороге, ощущении движения. Обняв серую шею, он пропустил гриву сквозь пальцы, на некоторое время прижимаясь к теплому боку. Гудящее дыхание животного словно проходило через тебя, приобщая, становясь единым мерным движением. Запах сена и снега от гривы смешался с лесными ароматами, и вот сердце заныло, желая отправиться в путь. Бриньольф, зная о нелюбви своей надежной подруги к незнакомцам, хотел седлать другую лошадь, но глядя в верные серые глаза, не смог расстаться. Лошадь довольно затанцевала при виде седла, сама подставляясь под подпругу. Вновь погладив мохнатый хребет, норд отправился за Даянирой.       — Куда мы едем? — женщина без зазрения совести уютно устроилась перед ним, деликатно примкнув к груди. От нее невесомо пахло яблоками, которые она купила на рынке, как только узнала, что они отправятся не пешком. Норд посмеялся, что Даянира подлизывается к его кобыле, не без удовольствия воспринимая этот факт. Он любил, когда с животными обращаются должным образом, а еще лучше, когда искренне. Вольная с подозрением осмотрела новое лицо, но великодушно приняла подношение, заинтересованно сунув нос всюду, куда могла дотянуться. Данмерка не трогала ее, позволяя обнюхать, даже когда лошадь решила обмусолить рукав — всего лишь мягко его высвободила. Бриньольф тогда сказал ей, что у нее явно есть опыт общения с братьями нашими меньшими, ехидно ухмыляясь, на что она недовольно сощурилась. Ее лицо с острыми чертами лица неохотно выражало эмоции, но как только они появлялись, словно мягкая глина под умелыми руками, идеально выражали то, что требовалось донести. С пугающей частотой ему начало казаться, что он понимает ее без слов. Вместе с этой мыслью пришла другая, где он самолично вовлекает ее в свою жизнь, рассказывая прошлое, и отчего-то не вызвала опасений. Подхватив ее за талию, Бриньольф слушает сдавленный писк, вырванный неожиданностью момента, и сажает в седло. Женский взгляд говорит о том, что она могла справиться и сама. На что его, мужской, отвечает, что он мог это сделать — и это было несложно. Одними глазами Даянира дала понять, что думает об этой вековой самоуверенности мужчин в собственных возможностях, но его не обманешь. Не к каждой деве меча, да и простой селянке подойдешь со своим уставом, скайримские женщины в особенности не любили позволять собой распоряжаться, предпочитая самостоятельность перекладыванию ответственности за себя на плечи мужей. Он отчасти понимал их: доверие — ценность, которую воспринимают чаще как должное. Потому к спутникам приглядывались тщательно, минуя долгий период красивых ухаживаний, отдавая дань поступкам и более приземленным вещам, пусть и не сродни широким жестам, но имеющим большее значение в совместной жизни. Бриньольф помнил скупые рассказы бабушки, уже вдовы, о своем муже. Гордая нордская воительница, пока сватали ее подруг, водя вокруг них хороводы с подарками и нежными словами, выбрала из человека, что служил недалеко от Виндхельма в походном лагере. Они виделись не так много раз, но впервые, увидев ее на карауле в потертом тулупе в лютый мороз, молча плюнул и, обходя орущего ему в спину командира, отправился на рынок. Она говорила, что он продал свой щит, чтобы купить ей меха, которые совсем прохудились за годы службы. Жалованье солдатам тогда не было предусмотрено, считалось, что все им давалось в казармах — еда и одежда, а что до денег и красивой жизни, так это не пристало служивым людям. На деле не всегда было достаточно и мечей на всех, а кузнецы разводили руками, партиями отправляя заказы куда-то через границу. Металла не хватало. Тогда-то и начали открываться железорудные шахты, вокруг которых образовывались поселения, в одно из которых он увез ее, сам еще оставаясь в военном гарнизоне. Как он умудрялся ее навещать, проходя иной раз пешком по заснеженным дорогам, то на коне, которого удавалось стащить, то на разбитых грузовых повозках — она не выясняла.       — Спрашивала его как-то: как же ты, ястреб мой, без щита-то на передовой, — так никто и не узнал, что он его продал, а если бы стало известно, так не миновать карцера за «вольное владение» казенным имуществом, — а он мне отвечал: «Алдор, что бы мне сказали Боги, видя мою будущую жену в прохудившейся одежке, миловали бы тогда они меня, защищая в битвах? Всегда знал, что вернусь к тебе — то и был лучший оберег.» Даянира держала себя с не меньшим достоинством, однако в ее уступках и позволениях чувствовалось доверие. Не к каждому она бы позволила себе относиться так, оставалось только гадать чем вор смог заслужить подобный дар. Пока он не знал что с ним делать, поэтому оставалось просто ценить.       — Наше тайное убежище с сестрой, — чуть погодя ответил Бриньольф, поудобнее передвигая ее ближе к сгибу локтя руки, которой держал поводья. Женщина явно наслаждалась днем, грызя кисловатые яблоки. Он и сам пригрелся от ее легкого тепла, что пробивалось через одеяния, рассеянно следя за дорогой. Лесная тропа уводила в горы, петляя между огромных валунов. Дорога еле проглядывалась, скрываясь в пожухлой после зимы траве — по ней давно не ходили. Когда-то она приводила к старому посту среди камней и небольшой рощи крепких деревьев, но тот давно был заброшен, а после разворован, а что осталось из деревянного каркаса стало местом встреч детей из Камня Шора. Взрослые следили за сохранностью, чтобы там не обосновались бандиты, а ребятня таскала старую мебель и прочие вещи, обустраивая миниатюрный дом, больше похожий на сарай. Но со временем из детей остались только они с Морэной, окончательно присвоив себе место. Как-то раз умудрились там заночевать, впрочем, как только стемнело и в чаще завыли волки, припустили домой — только пятки сверкали. Все осталось практически как и прежде, лишь буйные заросли увили стены и проем окна, после зимы от досок несло сыростью, да и внешний вид убежища был потрепан временем и погодой. Спешившись, он подал руку Даянире, привычно скатившейся с бока лошади на землю. Вольная фыркнула и боднула в плечо, снова выпрашивая у нее яблоки. Пока дамы занимались распределением провизии, мужчина двинулся в сторону покосившегося строения. Сложно сказать сколько он здесь не бывал: уж много лет прошло с тех пор, как пришел сюда один после отъезда сестры, свернулся на крепко сбитой походной кровати, оставшейся еще со времен поста, и слушал лес. И вот сейчас ему сорок лет, он снова стоит на этом месте прошлого, и не видит ни одного его призрака. Только невесомый лавандовый дух касается осязания, замирая у порога.       — Это, — говорит он не оборачиваясь, — комод, где мы хранили всякие ценные вещи. Таковыми несомненно являлись бабочки, жуки, необычные соцветия и кости мелких животных. Как-то раз мы нашли в лесу череп волка, однако Морэна побоялась его трогать. Он краем глаза видит, как Даянира проходит вдоль стены, касаясь бородатого мха, укрывшего истлевший флаг с гербом Рифтена.       — Часто бывали здесь?       — Целые дни здесь проводили. Что-то делали из трав — пародировали алхимиков, закапывали сокровища, но разрывали спустя неделю, потому что не хватало терпения, — Бриньольф улыбнулся, кивая на потертый сундук, — я вырезал ей из дерева фигурки. Сгнили наверное уже.       — Не ожидала, что ты покажешь мне такое место, — призналась женщина, приподнимая тяжелую разбухшую от сырости крышку. Дыхнуло спертым воздухом и засушенными ветками. Она приподняла березовую, обвитую некогда красной лентой. — О. Это же…       — Для весеннего праздника Мары, — кивнул Бриньольф, припомнив, что одной из традиций этого дня был танец, символизирующий начало тепла и долгого солнечного дня. Разные растения, деревья и цвета лент означали то, что ты хотел привнести в свою новую весну, что готов был отдать во имя почести богине. Морэна всегда выбирала березу — чистота и любовь, а он добавлял красный цвет — страсть и упорство. Из ветвей делались венки, некоторые просто брали их в руку, становясь цепочкой вокруг горящего костра. — А ты ожидала питейного заведения или сестер Дибеллы? Снова этот взгляд, резкий, но не злобный, и вслед за березой показывается посеревшая фигурка дракона. Бриньольф подходит ближе, заглядывая в сундук. Едва ли что-то еще осталось в приличном состоянии, только труха и разбухшее нутро некогда надежного хранилища. Маленький дракон словно свернулся, сложив крылья и обернув себя хвостом.       — Странные руны, — замечает данмерка на сгибе крыльев какие-то каракули, — они ненастоящие?       — Откуда мне знать драконьи руны, — фыркает мужчина, касаясь выпуклой морды дракончика.       — Однако, с одной угадал, — она указывает пальцем на продолговатую руну с навершием, — это защита, проверенная временем. Защита от времени — так тоже можно трактовать. Видимо она и сохранила дерево.       — Разве для этого не нужно владение магией, чтобы руна действовала? — Бриньольф озадаченно покачал головой. Магии в нем не было ни самую малость.       — Магия везде: в стихиях, людях и мерах, в камнях и гримуарах, стоит их открыть. Иногда хватает намерения. Осознанность необходима для владения чарами, но бессознательность подталкивает ее на поверхность.       — Говоришь, как магиана.       — Для эльфов магия более понятна и привычна, — улыбнулась она, протягивая фигурку, — он ждал тебя очень долго. Возьми с собой. Норд нахмурил брови, глядя на нее, но все же забрал. Фигурка легла чем-то давно забытым и теплым, словно деревянное создание и впрямь свернулось у него в ладони, сонно закрыв глаза. Виной была его искусность в резьбе или руны — противиться живому очарованию воспоминаний было сложно.       — Лет двадцать прошло, — он осмотрел убежище, над которым как и раньше шумела листва деревьев. В щели стен пробивался золотой свет, лучами испещрив пространство, где-то в лесу пели птицы. Солнечные зайчики пригрелись на его щеке и волосах, всполохом раскрасив и без того рыжую шевелюру. Было тихо и спокойно, даже присутствие кого-то не из его прошлого в этом месте не нарушало его покой. Вольная ударила несколько раз землю и успокоилась.       — Это же сколько тебе сейчас? — в тени эльфийка напротив казалась сумеречной, сотканной из темноты и линий, что скрываются за ней.       — Сорок девять. Хорошо сохранился? — усмехается он ее удивлению, ненавязчиво проступившему в глазах. — Тебе-то наверное едва за двадцать, хотя у эльфов все иначе.       — Мне тридцать, — настает его очередь удивляться, — хорошо сохранилась? Она смеется, обнажая чуть острые клыки. Витая прядь искрится, попадая в солнечный луч, снова показывая красноватый отлив волоса.       — Все равно едва жить начала, — мягко качает головой мужчина. Даянира наклоняет голову к плечу, явно не соглашаясь с его словами по каким-то своим причинам, но не спорит. Сегодня на норде красовалось богатое одеяние с накидкой из меха, разве что непривычно синего цвета. И вместо драгоценностей, которые обычно она видела у состоятельных горожан, на шее висел один остроконечный незнакомый амулет и тонкая аметистовая нить. Видимо, вор решил, что в нынешней ситуации к хорошо одетым людям у стражи будет меньше вопросов, что было логично — мелкие карманники до сих пор отлавливались по указу ярла. Да и кольца на руках оставались прежними — их Бриньольф явно любил и носил практически не снимая. Скрепив пальцы в замок, она плавно качнулась вокруг своей оси на каблуке, взметнув пыль. Такой задумчивый вид у нее всегда был перед выступлениями, мужчина заинтересованно обратился в слух. Присаживаясь на край сыроватой постели, он видел, как она начинает отсчитывать в голове свой ритм, водя рукой в воздухе. Лучи солнца, как струны, задевались пальцами, мигая и прерываясь. Тягучий изливающийся голос затянул печальную песню, вспархивая ввысь на каждой строке «Песни Ветра». Когда она пела публике, ее голос обретал звучность, вибрацией отдаваясь в твоей груди, но сейчас… сейчас этот момент был только для него. Нежный и благодарный. Если бы не ее умение выражать свои эмоции невербально, он бы и не знал, что способен столько чувствовать сам. Дай мне стать пылью В твоей холодной Глуши, И пусть язык произнесёт Последний гимн твоим ветрам. Я молюсь о пастухе, Что свистит своим играющим гуарам. Я молюсь об охотнике, Что нападает на белых ходоков. Я молюсь о мудрой, Что ищет под холмом, И о жене, что желает ещё хоть раз Коснуться руки мёртвого сына. Я не буду молиться о том, что потеряла, Когда сердце рванётся ввысь От этой земли, как семя, И расцветёт вновь под завтрашним солнцем.       — Как всегда красиво и изысканно, — он признательно склонил голову в легком поклоне, с улыбкой замечая как она повторила жест, принимая похвалу. Ее совершенно девичья радость согрела застылое сердце. Как давно они оба, погрязшие в рутине и опасениях, отдавались моменту? Неожиданно повинность, которая казалась ему вынужденной, обрела новые краски. Затаенно он подумал о том, что с нетерпением ждет следующего такого дня.       — Спасибо тебе, — сказала она, кладя руку ему на локоть, когда они выходили к Вольной.       — Тебе спасибо, Даянира. — он сжал ее маленькие пальцы свободной ладонью, и этот жест напомнил Морэну. Однако эльфийка быстро отстранилась, самостоятельно вспорхнув в седло. «Птичка», — подумал Бриньольф, садясь позади, — «горделивая и свободная.»