Крылья

Такие сны она не любила. Слишком живые, слишком похожие на правду – пусть и далекие от реальности. Вот ведь глупость какая: белая фигура в тоге, протягивающая к ней руки в немой мольбе. Даже чересчур белая, словно подсвеченная изнутри сотней маленьких лампочек, раскаляющихся и жалящих кожу под просторным одеянием. Может, кто другой и увидел бы в этой фигуре ангела, но не Химера. Свет даже во сне резал глаза, он не был манящим и таинственным – он был гирляндой из крохотных искусственных ламп и цепей, которые хотелось сорвать, но это было нестерпимо страшно. Она просыпалась раньше остальных – порой от собственного крика, – и лицо щипало от слез. За это она ненавидела такие сны: никто не должен узнать о них, никто не должен понять, что живет там, за гранью восприятия, в подсознании, а то и в будущем – Химеру передергивало от ощущения того, что ее сны были вещими, только вот это поганое ощущение не спешило никуда деваться. И она снова и снова, слой за слоем, прятала под белой пудрой распухшие красные дорожки на щеках, выбиралась из комнаты и слонялась по Дому, пока он не наполнялся голосами, зевками и топотом. Химера много курила, еще больше – пила кофе. Чтобы как можно дольше не спать, а потом, проваливаясь в сон, наутро не помнить ничего из своих глупых видений. Рано или поздно кто-то должен был подать ей знак, убедить в том, что все это нереально – или напротив, подтвердить ее опасения. Химера искала его на исписанных стенах Дома, пусть и не везде: в мужской корпус девочкам путь был закрыт. Однажды что-то, весьма похожее на такой знак, пронзило ее непонятным, незнакомым страхом – словно она каждый миг делала нечто запрещенное. Конечно, она решалась на многое из того, на что воспитатели накладывали табу, но все это было не то: ни за прогулки по коридорам, когда еще никто не встал, ни за курение под лестницей, пока взрослые не видят, ей не бывало стыдно, она даже могла признаться в таких проступках, если бы понадобилось. Страх был более глубоким, словно вырвавшимся из сна о беспощадно отсеченных белых крыльях, светящихся нежно, тепло и естественно. Через какое-то время страх исчез, и Химера так и не смогла понять, откуда он взялся, и когда он, спустя месяцы, вернулся, она старалась не обращать на него внимания. Какое ей, уставшей от бессонницы и никотина, дело до чужих кошмаров, зловещих предзнаменований и новостей о том, что кто-то из мальчишек Дома умер? Многие умирали – и мальчишки, и девчонки, – и это давно стало привычным. Ни к кому не привязываться. Никого не жалеть. И все же она не выдержала: крик, слитый из сотни эмоций, вырвался из нее, разбившись об оконное стекло, когда она увидела за ним парнишку, ухватившегося за уступ крыши. Готового сорваться вниз точно так же, как это сделало ее сердце. Потрепанный выцветший свитер и темные джинсы Химера видела впервые, но узнавала мальчишку по каким-то признакам, которых сама не могла уловить. Она стояла, вцепившись в подоконник так, словно пол уходил из-под ног и стоило разжать пальцы, как вся комната вместе с ней провалится в бездну, и вновь вспомнила, как дышать, только после того, как Пауки утащили незнакомца с крыши. Через несколько дней она снова увидела его на том же месте. На этот раз он стоял на краю, не спеша делать шаг в ненадежное небо. Мальчишка смотрел вниз, неподвижная фигура с живым взглядом – почему-то именно живым, даже на таком расстоянии. Потом ушел. Но Химера знала – вернется. И когда это случилось, она на нетвердых ногах метнулась к лестнице на открытый чердак, откуда можно было выбраться на крышу. Сжимая в похолодевшей ладони раздобытый недавно ключ, невесть на что выменянный, но все равно казавшийся бесценным. Спроси ее кто, зачем ей так необходимо встретиться с незнакомым мальчишкой, она бы растерялась, не зная, что ответить. Признаться, что он уже давно ей снился? Что за вздор! Пожалела? Того хуже. Химера даже не имела представления о том, что сказать ему, даже не задумывалась прежде об этом, но в мыслях билось проклятое «Уж я-то знаю». Она сама не раз решала, какой из страхов – перед жизнью или перед смертью – сильнее. Возможно, стоило поделиться своими размышлениями по этому поводу, раз уж быть равнодушной все равно не получалось. Только вот без этого «знаю». Но вот он стоял перед ней, глядя удивленно и непонимающе, словно и подумать не мог, что в этом месте мог оказаться кто-то еще. Ветер трепал волосы, сдувая их с лица, открывая взгляду россыпь веснушек и красных пятнышек. – Черт возьми, и правда как лампочки, – пробормотала Химера и тут же отвернулась. Ей почему-то не понравилось, как началась беседа. Надо же было выбрать именно эти слова! – Прости? – переспросил мальчик. Робкий голос пробирал до основания, тянулся к ней, как тянулись к ней в мольбе руки белой фигуры из сна. Подобают ли ангелу такие молитвы? Возможно. Да вот только предназначаться они должны были Богу, от которого Химера была неимоверно далека. Но Бог ли нужен был этому мальчишке в линялом свитере? Вряд ли. Понимание и прощение можно найти там, где их совсем не ждешь, но уж никак не на глухом ко всему небе. И Химера перестала сдерживаться: она рассказала Македонскому о своих снах, о белом ангеле с ожогами от сияющих пут, о страхе и оборванных крыльях, о том, как она узнала это в нем, повисшем на саднящих пальцах и еще не готовом умереть. Он тоже рассказал ей все – уже на чердаке, ключ от которого она так крепко сжимала. Той ночью Химере снова снились те жуткие окровавленные крылья, но в этот раз она не стала жмуриться от их света, не стала отворачиваться и бежать. Она бережно подняла вылетевшее перо, теплом растаявшее в ее ладони. Затем еще одно. Теперь у нее с Македонским был общий секрет, раскрывать который было слишком опасно, общий страх быть раскрытыми, общий стыд нарушения правил. Но, во-первых, она ни за что не отказалась бы от этих тайных встреч на некогда закрытом чердаке, прогулок по крыше и старого телевизора, который они вдвоем пытались починить – сами, без постороннего и потустороннего вмешательства. Во-вторых, страх, терзавший Македонского, разделенный на двоих, не был таким сильным. Химера вытягивала из него все тревоги: с каждым пером, с каждой каплей крови на крыльях. – Мне не нужны чудеса, – сказала она однажды, торопливо от нахлынувших чувств и хрипло от выкуренных сигарет. – Но если не можешь без них – твори. Я никому не скажу. Он тогда покачал головой и слабо улыбнулся, и Химера запомнила эту улыбку: вымученную и виноватую. После которой ей больше не хотелось говорить с ним о чудесах. Весной сны изменились, стали еще более пугающими: в них Химера не видела ничего, только размытые багровые пятна, стремительные порывы ветра, разрывающие на бесформенные лоскуты полотна неясных видений. Лоскуты превратились в крылья. Огромные крылья обезумевшего красного дракона, выжигающего города под своей необъятной тенью. Химера стояла на земле, неподвижная и словно неживая под огненными потоками. Смотрела вверх с какой-то неопределенной надеждой. До тех пор, пока дракон не бросил на нее ответный взгляд, – и в его хищных глазах она успела заметить протянутые к ней руки, изъеденные лимонным соком. Казалось, что еще немного, и чудовище просто растворится в воздухе, а к ее ногам упадет бледный бескрылый ангел. Проснувшись, Химера первым делом разыскала Крысу. Они никогда не дружили, но только у нее Химера могла найти то, что искала. Все же она успела собрать достаточно перьев из своих снов, чтобы превратить саму себя в крылья, так необходимые этому пугливому дракону. И пусть они будут не легкими и белоснежными, а багровыми, тяжелыми, мешающими ей ходить – не привыкать. В следующий раз она ждала его на чердаке в новом платье, так похожем складками пышной юбки на огромные красные крылья.