За дверью

Сноудин встречает Санса приятным покалывающим морозцем и многоцветными подарочными коробками, что так и остались лежать возле высокой ёлки нераскрытыми. В тапочки с каждым шагом набивается всё больше снега, но скелет так и не меняется в выражении - ну, может быть, морщится совсем чуточку - и стаптывает холодную нетающую массу прямо внутри. Бодрящий студёный воздух словно обнимает его с головы до ног, забираясь за шиворот, пробирая до самых, что называется, костей. И, естественно, Санс был бы счастлив снова озвучить приевшуюся каждому (но только не ему) шутку, только вот повисшая в городе тишина отчего-то слишком глуха и слишком сильна даже для столь неприметного местечка. Ему начинает казаться, будто звук хрустящего под ногами наста вот-вот пустит эхо. Очень редко случаются дни, когда в ресторанчике Гриллби царит молчание. Скорее, наоборот: здесь непрерывно ведутся оживлённые разговоры, порой даже споры, нередко в карточных играх разыгрываются небольшие суммы или просто желания. А ещё тут неизменно тепло, несмотря на низкие уличные температуры. И посетители всегда приветствуют радушно, как своего. Большинство из них хотя бы. Сансу страшно, и чувство это невыносимо разрывает его от плеча до бедра, но тот почему-то вспоминает, как у Гриллби уютно, как ему нравится здешний мягкий свет и комфортная мебель. Что было съедено там днём ранее, и что хотелось бы заказать сегодня. Сколько денег он так безответственно задолжал хозяину заведения, и насколько изобретательно будет отнекиваться от уплаты в очередной раз. Все эти мысли сейчас бесконечно важны для него; зимняя стужа баюкает в своих объятиях, едва ощутимо унимая то, что причиняет страдания. Санс чувствует, что рад быть здесь. Что сюда однозначно стоило вернуться. Он представляет, как скоро отворит тяжёлую деревянную дверь, неторопливой поступью пройдёт к барной стойке, обязательно перездоровавшись со всем залом. Кому-то, быть может, пожмёт руку. А потом застрянет там на долгое-долгое время, ведь, как известно, две параллельные работы предполагают двукратное увеличение количества перерывов. И, конечно же, позже сюда пулей влетит Папирус, который непременно ищет его - лодыря этакого. Который не может быть не взбешён постоянным отлыниванием брата от обязанностей. Которому чуть позже по дороге домой Санс вернёт алый шарф, не забыв при этом обозвать тотальной растяпой. Как можно вообще умудриться потерять вещь, которую круглыми сутками не снимаешь со своей шеи? Тогда Папирус ребячливо возмутится, но затем искренне рассмеётся. А Санс - вместе с ним. А потом, споткнувшись в полуметре от входа, он понимает, что больше не поднимется. Что дикая боль на пару с холодом понемногу оставляет тело, и размытые следы крови выглядят омерзительно в белых искристых сугробах. Нет, Санс вовсе не сдаётся - не при таком раскладе событий - но решает, что сопротивляться дальше не будет: невмоготу и нет смысла. Кажется, можно только быть благодарным настолько удачно подвернувшемуся моменту. В глубине своей рассыпающейся в пыль души Санс осознаёт, что перед тем, как кануть в небытие, меньше всего он желает видеть любимое место полностью осиротевшим. А о причине - мелкой, дерзкой, неописуемо жестокой причине - которая этому поспособствовала, совершенно не хочется думать. Через мгновение по всему миру расползётся густая и липкая тьма, как безобразная чернильная клякса. Она раскрасит атмосферу губительной пустотой и сотрёт из реальности каждое несчастное существо, прежде чудом избежавшее гибели от руки человека. Санс, безусловно, падёт рядом с каждым из них. Но пока ему нужно побыть в одиночестве. С тусклой, напрасной надеждой, будто за дверью его давным-давно дожидаются.