Bad End

Цунаёши курит Честер и иногда траву. Хибари знает, что в последнее время ему хочется напиться до отказа всех органов, но личные проблемы должны оставаться личными, и потому Цуна позволяет себе лишь слегка затуманить мысли лёгкими наркотиками, которые уже почти перестали помогать и приносят лишь боль в горле от сухого кашля. Хибари всё чаще задерживается в кабинете Цуны допоздна с тех пор, как был назначен внешним советником. Миура Хару — маленькая непоседливая девчонка с улыбкой в любом настроении и непосредственная подчинённая Хибари, уже не тратит множество времени на поиски, сломя голову бегая по этажам, когда появляется очередное не требующее отлагательств дело. — Пора бы заняться работой, господин начальник, — иронично улыбается она, вручая папку документов и рабочий мобильник, а затем переводит взгляд на Цуну. Хибари знает: между ними когда-то что-то было, и неважно, что только односторонне, потому что, вероятно, это нечто до сих пор не прошло. Хару не подаёт вида — энергична и жизнерадостна как всегда. Цуна испытывает к ней смешанные чувства, потому и сам не знает, чего хочет сильнее: по-дружески заключить её в объятия или провалиться сквозь землю. Хару не оставляет ему выбора и фамильярно обнимает сама. Хибари хочет заставить себя испытыть ревность, но не получается ни в какую. В кабинете Цунаёши висит портрет Джотто Примо — основателя и первого главы семьи Вонгола. Когда-то Хибари было плевать на мафию, до тех пор, пока один за другим в его жизни не начали появляться люди, которых неизменно хотелось загрызть до смерти до зуда в ладонях. Однако главная мечта так и осталась недостижимой — Хибари не повезло родиться на четыреста лет позже Джотто Примо, и с каждым днём это угнетало всё больше. Девочки с юга взрослеют медленно, однако Хару с улыбкой в любом настроении уже умеет кидать по-женски проницательные взгляды. Она тихо хмыкает, когда Хибари поднимается, чтобы запереть за ней дверь, и удаляется медленными шагами — босс ещё некоторое время может лицезреть открытые плечи под полупрозрачной блузкой и тонкую, изящную шейку, трогательно, но интимно открытую под сексуальным каре. Хару знает, как подчернуть свои достоинства, начинающую проклёвываться женственность, несмотря на то, что в большинстве своём ещё выглядит как ребёнок. Цуна не знает, чего он хочет на самом деле. Он кидает на Хибари отчаянный взгляд, такой влюблённый до тошноты, что в груди холодеет от неприятия. Джотто Примо вряд ли бы смотрел так. Хибари невольно бросает быстрый взгляд на портрет — взор первого главы мягкий, но не жалобный, как у Цуны, и пронзает он насквозь, заставляя чувствовать трепет, даже если это лишь чёртов разрисованный холст. — Давай сегодня сделаем это быстро, — говорит Цуна. Настроение Хибари он, конечно же, чувствует — оно вибрирует в нём самом полосой скачущей диаграммы, щекочет нервы, заставляет сходить с ума и чуть не лезть на потолок. Это, наверное, невыносимо, когда твоя интуиция чуть более чем полностью всегда права. Хибари чувствует настроение Цуны, потому что слишком давно знает его наизусть, задерживается в кабинете допоздна, украдкой кидает взгляды на портрет и в конце концов уговаривает себя, что до смерти влюблённый Цуна — тот, кто ему нужен. В нижнем ящике под кипой бумаг находятся заржавевший степлер, просроченный пузырёк противозачаточных и новая, ещё не открытая пачка презерватитов. Одного на сегодня достаточно, чтобы в конце концов их не стошнило друг от друга. Цуна снимает рубашку, обнажая исцарапанные, помеченные засосами участки кожи, откладывает брюки на стул и только после этого догадывается отодвинуть в сторону осточертевшую документацию. Он устраивается на столе, призывает улыбкой подойти, а взгляд — неизлечимо больной. Хибари в последний раз кидает беглый взгляд на портрет, чтобы запечатлеть в себе все до единого черты, и выгравированная картинка в его памяти возбуждает куда сильнее, чем ощущение кожи под пальцами и губами. Цуна коротко вздыхает, когда Хибари нависает сверху, и расслабленно прикрывает глаза — в такие мгновения он, повзрослевший, сильный, тихий, со скрытым взглядом, практически идентичен первому главе настолько, будто бы время обернулось вспять на четыреста лет назад. — Трахни меня, — совсем неподобающе для босса сильнейшей семьи просит Цуна, потому что до сих пор не знает, чего хочет. Потому что влюблён до потери рассудка, а несоизмеримое «здесь и сейчас» будет жить в подсознании, даже когда придёт болезненное «потом», а гиперинтуиция ощерится драчливым котом. Они оба не дурачат себя лживым «потом всё будет хорошо», потому что оба знают, как всё будет на самом деле, а самообман — самое приятное в их отношениях. И всё же, когда экстаз парализующей волной скручивает внутренности и мушки судорожно скачут перед глазами, Хибари чувствует, что теряет контроль и полушёпотом выдыхает «Мой» в лицо, что так ярко засело в памяти. Его самый разочарующий проигрыш в борьбе с самим собой. Цуна курит Честер и иногда траву. Хибари не нуждается в допингах до тех пор, пока у него есть собственная память.