Чудеса невезения

      Стоило Эллен подойти ко мне, как неодобрительный, пронизанный ненавистью, взгляд призрака остановился на ней.       — Не нравится тебе здесь, — инициатива у меня была перехвачена мгновенно, — давай побеседуем, и отправишься восвояси.       Энди и при жизни не отличался кротким нравом, а став призраком, лишившись последнего и единственного страха — борьбой с которым и было посвящено его существование — страха смерти, стал совершенно невыносим. «Рычание? Пфф, детка, где твои манеры?» Я стояла молча, не особо прислушиваясь к их перепалке — уверенность в том, что охотница отличный парламентер поселилась во мне еще с тех пор, как я увидела ее впервые. Но, вдруг, голос старого знакомого, словно удар плети, острый, жалящий, заставил меня обратиться в слух и сосредоточится на разговоре:       — Что, думала так просто взять амулет? Кажется, ты забыла, с кем имеешь дело.       Я отзеркалила его гримасу, равнодушно пожав плечами:       — Не забыла, Энди, просто не ожидала, что перед кончиной ты обзавелся мозгами.       — Не удивительно, якшаешься с охотниками, — слова, будто яд, коснулись слуха и, разносимые кровью, медленно, но настойчиво принялись за другие «органы», — они используют тебя, пока это выгодно, а потом сожгут, как в старые добрые времена, — вот уже поражена память, она чернеет и съеживается, сбивая дыхание с ровного ритма, окуная в омут страшных воспоминаний, впитанные с детства, как и другие уроки Абрехана Хеллмана.       — Вот освободишься ты от сторожа, эта стерва кликнет своих дружков, — метастазы ужаса проникают в самое сердце, а оно, поддаваясь панике, пропускает удары и, я чувствую, как поникли плечи, — и устроят они барбекю из глупой ведьмы, — доверие почти пало, но здравый смысл, подобно иммунитету, еще сдерживает атаку, не позволяя принять решение, и последний удар по человеческой жадности, оставил меня почти пустой, —, а амулетик себе пригребут.       — Не слушай его, девочка, он использует твои сомнения, — нежный, мягкий голос проник в сознание, бальзамом смягчая свежие раны, заставляя мозг судорожно, вновь и вновь, прокручивать события последних дней, приходить в себя. Я взглянула в лицо Эллен, в ее глазах была уверенность, желание помочь и…что-то еще, чего я не могла понять, но главное — там не было лжи. Абсолютно прямой и открытый взгляд, — постарайся довериться.       И я постаралась.       — Да, доверься и это будет стоить тебе твоей никчемной жизни.       — Никчемной? — ядовитая улыбка коснулась губ, — уж лучше так, чем стать таким как ты… — красочный эпитет подобрать не удалось, потому что я увидела кое-что, показавшееся страшнее всего его семейства вместе взятого — разгневанную хозяйку бара для охотников. Я не успела сообразить, что именно ее так задело, но очень сильно надеялась, что моя скромная персона тут не причем и моя голова останется-таки при мне:       — Говори, как избавиться от твоего колдовства или, клянусь Богом, пожалеешь, я найду способ насолить тебе даже мертвому, — »«насолить мертвому» соль для призрака уже само по себе серьезная угроза, а каким-то вычурным способом…» — сдержать смешок мне удалось только благодаря тому, что я всерьез опасалась за здоровье своей челюсти, в том случае, если эта фурия его услышит, но это не помешало моей фантазии нарисовать пару весьма омерзительных способов применения соли к трупу.       — Говори.       Вместе со словами на латыни до моего сознания дошел тот факт, что челюсть-таки пострадала — болталась она сейчас где-то в районе пупка и вставать на место совершенно не собиралась. «Он что, просто взял и рассказал? Даже помучить же не успели!»       — Эллен, я знаю его, точнее слышала о нем, он правду сказал, — все еще ошарашено прошептала я и, вдруг, дебильно захихикала, не сдержавшись, — я своих детей буду пугать не бабайкой, а грозной тетей Эллен, ну если они когда-нибудь у меня появятся, конечно, — получив заслуженную беззлобную оплеуху, снова повернулась к Эндрю, — Я найду твои косточки, засранец, будь уверен. Так что до встречи у костра.       В комнате стало совершенно тихо, оглушающе до писка в ушах, даже наш говорун, в круге из свечей притих. И хотя сейчас лето, но плотные шторы, предусмотрительно задернутые перед началом ритуала, создавали полумрак. Меня ни с того ни с сего захватило чувство вины и потребность высказаться, оправдаться за свои колебания жгла горло, иссушая его до состояния пустыни, не позволяя произнести ни звука, не разрешая разбить тишину, в страхе разрушить и расплескать осколками то тонкое, представлявшееся мне некой гранью, что позволяло балансировать. Казалось, один неверный жест, одно не осторожное слово и хрупкое перемирие, так импульсивно заключенное двумя женщинами, с детства воспитывающимися в ненависти друг к другу, рухнет, похоронив под своими руинами зачатки чего-то большего, по крайней мере, для меня, чем обыкновенное партнерство — надежды на другую жизнь. Сделав неуклюжий шаг вперед, я протянула руку ладонью вверх и тут же опустила, сжав в кулак. «Вечно отмалчиваться не удастся»       — Эллен, я… — мне пришлось прочистить горло, — черт, я не знаю, что сказать. Прости.