bittersweet

У Намджуна большая старая тойота, он зовёт её бродягой и говорит, что машина знает его не хуже друзей. Под обивкой не видно, но кажется, что сидение промялось под бёдра и спину, на руле едва заметные потёртости и даже положение зеркал выверенно до миллиметра. Намджун расслабленно держится за низ руля, едва-едва контролируя ход. "Бродяга сам ведёт, - так Намджун говорит, когда его в очередной раз просят побыть водителем в поездке на полстраны. - Главное, что приводит куда надо." Автомобиль как друг, который не говорит и не спрашивает лишнего, ему можно просто довериться. Машина мчит по трассе, пробираясь в самую ночную суть. Вдоль обочины на ветру колышется фиолетовая тьма, бликует и сбивается в складки, как атласные занавески. Пытливые взгляды фонарей, заглядывающих в окна, подгоняют ехать чуть быстрее, но хлопья снега замыливают очертания всех секретов. Зимняя прохлада впитывается в лёгкие свободой и не тает даже от тепла печки в салоне. У фонарей большие пыльные глаза, куски грязи и трупы мелких насекомых застряли внутри будто тысячу лет назад. Время для них замерло: день за днём мелькают жестяные крыши, серый асфальт тускнеет и трескается, превращаясь в уставшую тропу. Фонари только поэтому и склоняются ниже, чтобы подглядеть за людьми в машинах. Если поднять голову, выпрямить узкую спину, то смотреть совсем не на что — унылые поля, расцветающие к лету и засыхающие к зиме, одна и та же картинка по кругу. Поэтому несуразные головы втискиваются в людские истории в надежде увидеть что-нибудь интересное. Юнги смотрит прямо им в глаза, лёжа на заднем сидении у Намджуна в машине, и голова его тонет в глубоком капюшоне дутой куртки. За сохранность своих секретов у сердца он готов бороться. Юнги хмурится и обнимает Чонгука одной рукой. Тот развалился на нём, прижимается щекой к куртке и пытается понять, на какой ноте гудит автомобильный мотор. Лицо Юнги исполосовано тенями, глаза выглядят темнее, чем обычно, и колко блестят от ржавых отсветов. Чонгук вглядывается в хмурое лицо и чувствует, как чужая грудь наполнена теплом, горечью и лёгкой тоской. Так на вкус ощущался ром вчера. Фонарный свет разбавляет острую горечь осадком спокойствия, напоминает, что мир рушится точно не сегодня. Юнги расслабленно выдыхает. Ритм дороги убаюкивает. Сегодня есть Чонгук — лежит головой у самого сердца; вчера Чонгук был и завтра будет, наверное. Если Юнги — это ром, то Чонгук остаётся кубиками льда, звенящими о тонкие стенки стакана. От него веет тем же прохладным освобождением. Чонгук суёт руки Юнги под спину, отогревает ладони, прикрыв глаза, и прислушивается к тишине: она раскрашена негромким бормотанием на переднем сидении машины и ласковым шорохом тканей прямо под ухом. Где-то там, под слоями утеплителя точно бьётся сердце, но его не слышно. При свидетелях магии не случается. Слышно, как Намджун тихо переговаривается с Хосоком, сидящим спереди, их голоса похожи на звуки старого радио, приглушённого почти до нуля. Оранжевые отсветы пробегаются по их лицам, Намджун смотрит на дорогу с особой внимательностью — за бортом гололёд и густой снегопад. Хосок в это время смотрит на Намджуна, на его серьёзное и в то же время расслабленное лицо. Он по жизни такой, не может спрятать серьёзность даже когда веселится и улыбается. И даже когда спит. Хосок комкает в пальцах свою шапку и откидывается на спинку, пошире расставляя ноги, чтобы снять с мышц напряжение. Чёрная джинсовая ткань натягивается на острых коленках. Поездка длится уже часа полтора, конечности понемногу немеют. Больше всего устаёт шея, постоянно вертеть головой в попытках увидеть реакции Намджуна совсем не удобно. В дороге скучно, а разговаривать привычнее, когда смотришь собеседнику в глаза. Намджун от дороги не отвлекается, хоть она и выглядит обрубленной у горизонта. Он быстро переводит взгляд вправо, чтобы отметить очередной указатель, потом влево, где в зеркале видно красный хёндай, идущий на обгон. Намджун пропускает его, ещё раз оглядывает дорогу, исподлобья заглядывает в зеркало заднего вида — Юнги с Чонгуком отражаются одним курточным комом. Уголки губ дёргаются в улыбке. Намджуну было пять, когда отец впервые посадил его к себе на колени и дал подержаться за руль вместе. Руль казался штурвалом корабля, обхватывать его пальцами было удивительно волнительно и радостно. Автомобиль никогда не был просто грудой железа, он был партнёром в приключениях. Когда рядом есть надёжный товарищ, перестаёшь бояться даже опасных дорог. Но отец всегда повторял: "Дорога ошибок не прощает". Намджун усвоил, что жизнь — это тоже дорога. И теперь не прощает себе никаких ошибок. Зрачки Намджуна похожи на датчики — на автомате контролируют всё пространство. У него все шестерёнки под присмотром. Только несколько раз убедившись в предсказуемости ситуации, Намджун позволяет себе на мгновение повернуться к Хосоку и отметить, что с ним тоже всё хорошо. До него очередь доходит примерно раз в полчаса, Хосок следит за временем на панели. Ему самому в зеркало справа видно только отблески фар, подгоняющих сзади. — Мы как участники погони. За окном снег с дождём, асфальт теряется под колёсами, за нами едут какие-то ненормальные посреди ночи, — Хосок вздыхает от собственной пустой болтовни и несколько раз провожает глазами дворники из стороны в сторону. Намджун только хмыкает в ответ. — Может, это мы гонимся за кем-то, — говорит он. — Да не, — Хосок машет рукой и откидывает голову на спинку, — мы точно сбегаем. Просто уже знаем, что нас не поймают. Главное не усни за рулём. Намджун поджимает губы и качает головой. Хосок уже не знает, о чём говорить, мысли цепляются только за однотипные деревья, мелькающие у обочины. — Ты засыпаешь? — Намджун приглушает голос до предела, так, что связки начинают похрипывать, и оборачивается второй раз за полчаса. У Хосока перед глазами всё плывёт, и только силуэт Намджуна остаётся ровным и неизменным, как скала. Хосок кивает с запозданием, Намджун успевает отвернуться. — Почти, — Хосок с силой раскрывает глаза и часто моргает, стирает сон с век пальцами и садится ровнее, слишком сильно сводя лопатки. — Завидую этим, — кивает на Чонгука с Юнги. — Я предлагал тебе лечь в багажник, там много места, машина позволяет, — Намджун пожимает плечами. — Нет, — качает головой Хосок, — меня бы там стрясло и я бы со скуки сдох. Лучше уж так, чем лежать там в одного в холоде, собирать все кочки и не знать, куда себя деть. — Тоже верно, — Намджун оборачивается к нему ещё раз — уже третий, — чтобы сказать это в глаза. — И мне не так уныло. Дворники со скрипом размазывают крупные хлопья снега. Капли скатываются вниз, впитывают в себя новые снежинки и сбиваются в слякотные комки. Намджун подкручивает громкость радио, оно звучит приветами из другого мира. Новых тем для разговоров диджеи с нарочито радостными голосами не подкидывают. По радио, как всегда, одно дерьмо, как пел Игги Поп. Намджун раздражённо переключает волну за волной — ничего интересного. Приходится включить старые запасы треков, чтобы никакой скучной рекламы, новостей в мире и тошнотворного занудства. В подборке один абстракт-реп с хлёсткими фразами. Юнги недовольно морщится, сверля затылок Намджуна — в тишине было гораздо лучше биться головой о подлокотник на дверце и ни о чём не думать, ловя по всему телу тепло. Он вошкается, кое-как вытаскивает из кармана ком запутанных наушников и дёргает петли пальцами, чтобы быстрее распутать. Чонгук открывает один глаз, чтобы понять причину возни и с улыбкой принимает пару наушников. Разветвитель придумали очень хорошие люди, две пары наушников в один разъём — и вот весь внешний мир сводится к резонансу людей, у которых одна мелодия на двоих. Чонгук поудобнее пристраивает щёку на чужой груди и несколько раз сжимает пальцы на талии Юнги. В ответ Юнги поглаживает его по спине и в полудрёме поднимает глаза на кусочек неба, виднеющийся за стеклом. Как бы далеко ты ни уехал, оно всегда остаётся рядом. Всё в этой жизни куда-нибудь уходит, а небо остаётся, хмурое ли, ясное, оно всегда здесь, над головой, даже кусочком. Говорят, когда-нибудь и его не станет, но это не имеет смысла. Если неба не станет, когда на месте твоей могилы уже буду хоронить кого-то ещё, то волноваться точно не о чем. Чонгук приподнимается на руках над Юнги и целует его, лениво и медленно, совсем осторожно, неразборчиво шепчет что-то в губы, и Юнги, улыбаясь чуть кривовато, так же беззвучно говорит ему: «Я тебя не слышу». Музыка в наушниках заглушает весь реальный мир, прячет Юнги под непроницаемым колпаком. Из реальности выдирается только кусочек неба и Чон Чонгук. «Забей,» — читает Юнги по губам и соглашается коротким поцелуем. Ладонь Юнги тоньше льда, он касается ей чонгуковой щеки, самыми пальцами, и отчаянно вглядывается в кусочек неба, подвешенный, словно декорация, над автомобилем Намджуна, а ещё цепляет взглядом бесстыжие фонари снова и снова. Голова пустая и тяжёлая. У Чонгука мягкий язык. Хосок оборачивается на заднее сидение и улыбается странно и тепло. Если бы Юнги увидел эту улыбку, точно бы окончательно возненавидел Хосока — нечего лезть в чужие дела, как старые бесстыжие столбы. Не то чтобы Хосока действительно было за что не любить, просто он для Юнги чужой, это ведь не его друг, это друг Чонгука. Хосок всё понимает и не лезет, и Чонгуку вопросов не задаёт. Юнги подцепляет пальцами наушник Чонгука и выдёргивает из его уха. — Ты тяжёлый, — бубнит он низко и тихо, и Чонгук слезает с него, чтобы поменяться местами. Юнги случайно давит ему плечом на рёбра, где под всеми слоями одежды большая гематома, и Чонгук напрягается весь, сжимает зубы и шипит, аккуратно похлопывая Юнги по плечу. Юнги смещается в сторону и просит прощения новым ленивым поцелуем. Ночь тянется, как нуга, вместе с липкой дорогой. Чонгук обхватывает Юнги руками, игнорируя боль справа в боку. Он может потерпеть, это не так больно, кости же целы остались. Юнги не обязательно знать. Чонгук не догадывается, что тот всё знает. Юнги беспомощно подыгрывает, ему нечем оправдаться или загладить вину. Кости целы, Юнги тоже, значит можно жить дальше, думает Чонгук. Раньше всё было как-то проще, никаких трудностей перевода и усилий над собой в попытках выразить самое важное. Если бы только можно бы отследить, когда всё пошло не так... Некоторые слова просто застревают в горле. Как только скажешь вслух, высвободишь — вся особенность теряется, они становятся серым звуком и оседают в воздухе, а потом выпадают безжизненными осадками на голову. Сугробы и лужи все сплошь состоят из чужих самых важных слов, сказанных слишком прямо и громко, из того важного, что до адресатов не дошло. Чонгук лезет пальцами Юнги под воротник куртки и гладит шею. Пальцы приятно колет от нежности. Юнги не противно, этого достаточно. Уже перед подъездом их дома ближе к утру, когда все вылезают из машины размять затёкшие уставшие конечности, Чонгук долго стоит рядом с курящим Намджуном, качается на пятках, хрустя снегом под подошвами, бессмысленно перебирает в кармане куртки ключи — те так же бессмысленно звенят, ударяясь друг о друга. Юнги стоит позади, смотрит в сторону и подмерзает, просто ждёт, пока Чонгук наговорится, наобнимается со своими друзьями, насмеётся и наулыбается с ними. Чонгук бы назвал его жадным, но не называет, просто обнимает Хосока с Намджуном на прощание и говорит короткое спасибо за всё. В самый последний момент Намджун глушит голос, чтобы Юнги ничего не услышал, и спрашивает: — Всё нормально? — не уточняет деталей, чтобы не лезть лишний раз туда, куда не просят. Ему бы больше хотелось спросить «Это нормально?» или даже «Всё будет нормально у тебя?», но с этими разговорами он подъедет как-нибудь потом, когда Чонгук поймёт, что для них пришло время. Улыбка у Чонгука ровная, спокойная и очень уверенная, на губы падают снежинки, которые после нескольких часов в дороге превратились в хрустальную пыль; снежные блёстки тают на тёплых губах и заалевших от холода щеках. Он делает очень аккуратный жест правой рукой, соединяя в кольцо большой и указательный пальцы — всё окей, Намджун, — и кивает для большей убедительности. Хосок в этот момент тушит свою сигарету ботинком с каким-то раздражением, но молчит. Его бесит, что он ничего не знает. Они расходятся на коротких «Пока», Юнги из вежливости машет ребятам вместе с Чонгуком, когда те отъезжают, они ведь неплохие. Просто не его. — Я им не нравлюсь, — сипит Юнги уже в шатком лифте. — Да брось, — улыбка у Чонгука ровная, спокойная и уверенная, только теперь без мелких блёсток, едва колющих губы. Юнги не устраивает такой ответ. В тусклом подъездном свете видно некрасивую ссадину на его щеке. Дома Юнги сам просится помочь Чонгуку намазать мазью бок, не из чувства вины или из добрых порывов, просто делать больше нечего. Чонгук довольно укладывается спиной на диван и задирает свою футболку по самый подбородок. Мазь холодная дико, от этого холода и лёгких прикосновений ужасно щекотно; щекотка мешается с саднящей болью и Чонгук думает, что это всё даже забавно. Юнги растирает пальцами мазь по синяку на чужих рёбрах осторожно, старается не давить и быть аккуратным, иногда получается плоховато, но Чонгук не жалуется. Юнги ведь старается. Когда он уходит отмывать руки, Чонгук поднимает голову, разглядывает отвратительного цвета синяк и смеётся про себя — тот в чёткой форме ботинка. — Тебе помочь с щекой? — он опускает футболку и ловит Юнги вопросом уже на пути к кухне. — Ты бы помог, если бы не бил, — бросает тот. — Эй, — Чонгук прикасается к больному боку и озвучивает просто как факт, — это было больно, знаешь ли. — А это, — Юнги тычет пальцем себе в побитую щёку, — было унизительно. Чонгук вздыхает. «Представим, что две параллельные прямые где-то в космосе пересекаются», — говорил учитель математики в младших классах, когда доказывал исключительную параллельность прямых методом от обратного. «Тогда выходит, что…» Чонгук смеётся по-доброму, зачем-то вспоминая всё это, пока Юнги не слышит. Чушь все эти ваши доказательства, думает он. Полная чушь. На кухне Чонгук кладёт свою широкую ладонь на макушку Юнги и тормошит, лохматит волосы, улыбается так легко и просто. Юнги награждает его тяжёлым хмурым взглядом. — Ты охренел? — он говорит это очень медленно, и слова кажутся ещё более неподъёмными, чем его взгляд. Чонгук игнорирует их и прижимает его голову к своему животу, Юнги не в восторге, но не выворачивается, только закуривает. Зажимая в зубах сигарету, Юнги чистит мандарин и отдаёт его Чонгуку. Говорит: — На, ты любишь. Чонгук благодарно мычит — сил говорить что-то нет совсем. Прижимает Юнги к себе ещё чуть сильнее и гладит пальцами по щеке совсем осторожно, ест мандарин и вдыхает в себя его аромат, перемешанный с пыльным и горьким запахом табачного дыма. — Поцелуешь меня? — зачем-то спрашивает Чонгук, выключая на кухне за Юнги свет, когда мандарины съедены, а сигареты докурены. — Нет, — бормочет Юнги. Чонгук целует сам, Юнги отвечает. Глаза у Юнги блестят в темноте, когда он лежит рядом с Чонгуком лицом к лицу и дышит ему в щёку. На часах уже утро — то самое время, когда люди вскоре начнут выползать из домов; Юнги с Чонгуком просидели всё на кухне за занавешенными окнами. А за ними, за этими окнами, холодный январь. — Извини, — Юнги шепчет и не двигается, не дышит почти даже. Слова даются ему почти мучительно тяжело, — я не из тех людей, с которыми легко быть рядом. Чонгук жмёт плечами (думает: видали и похуже) и смотрит ему в глаза как завороженный, пока зимнее утро, синее-синее и снежное, укутанное в иней всё, разливается по городу. В глазах напротив Чонгук видит в этом январе тёплую весну. Снег на улице становится мягким сладким мороженным. Юнги цел, рёбра целы. Было бы неплохо, если бы они с Юнги могли понимать друг друга без слов. Чонгук обязательно загадает это желание на рождество. А пока достаточно слышать чужое сердцебиение и чувствовать его где-то внутри себя. Говорить вслух некоторые вещи просто невозможно. Чонгук быстро набирает в заметках телефона до идиотизма неловкое признание в любви и тычет ярким экраном Юнги в лицо, тот щурится, пока читает, от яркого света и в ответ декларирует: — Гаси, давай спать. Этот ром горький. Но напитка вкуснее, чем Юнги, Чонгук ещё не пробовал.