Холод

Впервые он видит её на снимках. Фотокамеры не редкость в стенах Института, и Шон просто вручает свою одному из синтов. И даёт задание. Ему тогда едва исполнилось двадцать. Молодой учёный, очень перспективный, очень амбициозный, гордый. Третье поколение растёт с каждым днём, и в каждом синте его ДНК. И её тоже. Именно тогда он впервые задумывается о ней, своей матери. Она перестаёт быть просто парой строк в личном деле, превращаясь в ворох вопросов, нелогичных и бесполезных, а потом — в идею. Идею, которая становится всё сильнее, обретает над ним власть, приходит за работой, мешая, отвлекая. Лезет в мысли, пробирается в сны. И Шон сдаётся. Институт часто отправляет синтов старой модели на поверхность, а Шон просто просит одного из них зайти по дороге в абсолютно безопасное место и сделать пару фотографий. Синт медлит в замешательстве, Шон почти слышит треск его процессора, но просьба не противоречит ни правилам Института, ни инструкциям для синтов.  Через три недели на стол в комнате Шона ложится конверт, а послушный синт направляется на перепрошивку. Правила Института не нарушили, но лучше не рисковать. Её облик поражает. Она не идёт в сравнение ни с чем, что Шон видел раньше, ни с одним женским лицом. Сморщенные веки, губы, приоткрытые в судорожном вздохе, припухшие от мороза, обведённые синевой, точно помадой; морщинки страха и боли на лбу, рука скребёт по крышке камеры — жест беспомощности и отчаяния. И всё же она прекрасна. Полна горечи и застыла на десятки лет, лишённая жизни. Недвижимая и покорная. Разве может она быть его матерью? Фотографии не приносят облегчения, не помогают ему выкинуть её из мыслей. Шону кажется, что каждое открытие, каждый прорыв он совершает под взглядом с тех снимков. Его мучает понимание того, что он не может показать ей, чего он достиг, и узнать, заслужила ли она это знание. Дорога до директорского кресла даётся без труда, словно Шон заранее знает, каков следующий шаг. И однажды ничто уже не способно встать на пути его желания. А желает он ответов. Подготовка несёт удовольствие само по себе. Он детально прорабатывает каждый пункт плана, старается поточнее прикинуть время, даже находит приятные выгоды, вроде смерти Келлога. Конечно, это всё станет возможным, только если она не разочарует его. Келлог с мальчиком отправляются на поверхность, а Шон отсчитывает часы. Донесения от наблюдателей вызывают у него удивление, и он понимает, что не верил в неё. Думал, что она окажется обычной домохозяйкой из мира, не знавшего насилия, какое распространяется по Содружеству ежеминутно, подобно чуме. Но она упорно идёт, приближается к их встрече, которую он предвкушает уже не одно десятилетие, она не отвлекается ни на что и не даёт ничему задержать себя. Шон вносит уточнения в свой проект. Когда-то он слышал о материнском инстинкте, силе, меняющей психику женщин, родивших ребёнка, убивающей все их интересы и нужды в угоду потомству, наделяющей их способностью совершить то, что раньше они не могли. Ничем, кроме этого странного инстинкта, он не может объяснить её успешность. Он жаждет увидеть это явление своими глазами, рядом с собой, в её лице. И она приходит, злая, собранная, готовая на всё, лишь бы вернуть своего сына. Женщина, которая сделала то, что не смог ни один человек в Содружестве — нашла Институт, нашла его. Он жесток и холоден с ней. Не то чтобы специально, она и так не вызывает у него тёплых чувств. Но его отстранённое поведение как часть эксперимента прекрасно оправдывает себя. Оно меняет эту не останавливавшуюся ни перед чем женщину. Оно ломает её в один миг. И вот она предстаёт перед Шоном совсем иной. Маленькая, полная страхов, покалеченная. Слабая. И всё же надеющаяся, не отпускающая его, даже несмотря на весь его лёд. Она что-то шепчет о том, как любит и как счастлива найти его хотя бы сейчас. А он чувствует лишь любопытство, интерес к этой странной, бесполезной силе, отголоску далёкого прошлого — материнскому инстинкту; тому, что не дало ей умереть, внушая мысль, что сын нуждается в ней, и что превратило её перед ним в безвольную марионетку. Каковы границы этой силы, её возможности? Этот вопрос не покидает Шона, и он просит её рисковать собой снова и снова. Он посылает её на всё более опасные задания: в руки убийц и в лапы радиации. Безропотно она следует его указаниям. А возвращаясь, смотрит виновато, будто подвела, хотя работа её безукоризненна. Она ждёт от него хотя бы слабого отражения того тепла, что дарит ему, ждёт прикосновения руки, взгляда, слова. Но он ищет в ней только лишь слабость материнского чувства. Испытывать её возможности далее бессмысленно, и Шон решает испытать её саму. Она просит больше не покидать её, позволить остаться рядом. Он разрешает. Дрожь её тела не успокаивается под его пальцами, только усиливается. Он поглаживает её спину плавными движениями — будто утешает, опускает руки ниже, цепляет молнию одежды, расстёгивает крючки, пуговицы. Неспешно, не торопясь, с абсолютным спокойствием. Она не сопротивляется и даже не удивляется; стоит, всё такая же покорная, согласная, пока он опускает жалюзи и приглушает свет. Её кожа на ощупь совсем не такая, как он ожидает, не такая, как у женщин, которых он касался, — тонкая, почти прозрачная. Надави чуть сильнее — и синяки не сойдут полмесяца. И холодная — будто мороз криогенной колыбели, в которой она проспала две сотни лет, до сих окутывает свою заключённую. Он не пытается обнять её, согреть — холод ему ближе, понятнее, только у него он внутри. Нежные руки послушны его движениям, ложатся ему на талию, тянут к себе, прося близости, такой искомой и желанной. Но даже вжимаясь щекой в её шею, стискивая пальцами нежную кожу, кусая наконец поцелуем, Шон даёт понять: это не близость — что-то совсем другое. В полумраке комнаты он прекрасно видит её лицо, а может, просто знает, какая она сейчас, и воображение само дорисовывает этот бесконечно печальный образ. Под его движениями, резкими и грубыми, она только всхлипывает и кусает губы, стараясь быть тише. Эти едва различимые сквозь его громкое дыхание жалобные звуки против ожиданий Шона оказываются вовсе не неприятными. Они щекочут его слух, дразнят, быстрее гонят кровь по телу, заставляют сильнее и жёстче сжимать руками её запястья, вдавливая их в матрас. В незнакомом ему восторге, подпитывающем возбуждение, делающем его острее, чем когда-либо, Шон хватает ладонями её лицо и чувствует влагу под пальцами. Её слёзы, не утихая, сбегают по вискам, волосам, образуют горькие лужицы на плотном шёлке подушки. Шон замирает на секунду, склоняется, закрывает её веки своими губами, смачивая их в слезах, а затем, резко выпрямляясь, отстраняется и так же резко притягивает её к себе. В последних движениях он совсем не сдерживает себя, и она, наверное, чувствует уже физическую боль. На смятой простыне Шон оставляет её одну. И, не дав прийти в себя женщине, которой только что овладел, которой воспользовался, чья грудь ещё полна молоком для него - сына, которого она всего несколько недель назад так заботливо кормила, он бьёт. Он оглушает, хлещет по размякшей под его болезненной лаской психике новостью, которую готовил как раз для этого момента. Скоро она вновь его потеряет. Произнеся это спокойно и отстранённо, совсем как и всё, что говорил ей раньше, он поворачивается, чтобы поймать и запечатлеть в памяти испуг и страдание на её лице. А затем просит выполнить ещё одно задание там — за стенами Института. Шон уверен, выполнив его, сюда она не вернётся. Он ошибается. К вечеру следующего дня ему докладывают, что задание успешно выполнено, а в своей постели он находит её, укрытую одеялом. Шон не видит лица, но сразу угадывает, что это она. Не успевая даже разозлиться, он откидывает ткань и замирает в удивлении. Этого он не ожидал. Сейчас, смотря на её лишённое жизни тело, он понимает, что следовало предугадать именно такой конец, только вот он даже не потрудился задуматься. Он не сожалеет, нет, это вовсе не сожаление. Разве что о том, что она не поступила так, как он спланировал, не осталась на поверхности. На столике возле кровати лежит согнутый пополам лист бумаги — прощальная записка. Шон даже не думает читать, он знает, что там: очередной плач о том, что она боится его потерять. Как заворожённый он смотрит на стекающие по её телу капли крови, пропитывающие простыни, подобно вчерашним слезам. Он касается кончиками пальцев её запястий, ещё более ледяных, чем обычно, и удовольствие холодком пробегает вдоль его позвоночника, прячется где-то в глубине, пульсирует, просится наружу. Видеть её такой — правильно. Шон торопливо открывает дверцу шкафа, достаёт свою фотокамеру, с которой когда-то началось их знакомство, и наводит объектив. Фотографии выходят куда лучше тех, что он получил сорок лет назад. Они запечатлевают каждую толику мучений, которыми Шон привязал её к себе, непереносимость, боль, невозможность счастья. И холод, вечный холод, из которого однажды она вырвалась и в который он скоро вернёт её.