Единственная тайна

В луче солнца, ползущем по крашенному деревянному полу, я мог различить каждую пылинку в воздухе, и это вызывало тошноту. Я всегда был брезглив. Лучше лишний раз вымыть руки, яблоко, протереть мебель, книги, альбомы, чем весь день дышать этими мелкими частицами грязи или, что еще хуже, проглотить вместе с едой. Друзья относились к моей особенности либо нейтрально, ибо даже их мало волновали чужие заботы, либо очень эмоционально, как мой лучший друг — Крош. Он всегда и на все реагировал слишком: слишком радостно, слишком агрессивно, слишком боязливо (хотя, страх — последнее по значимости и использованию чувство у Кроша), слишком старательно, слишком лениво, слишком быстро, слишком медленно, в общем, "золотой середины" он придерживался крайне редко. Только если жизнь его собственноручно не ткнет носом, что в этом деле перебарщивать нельзя, тогда он будет исполнять что-либо как следует. Хотя, и таких случаев можно по пальцам сосчитать. В основном из всех, абсолютно всех передряг вытаскивал его я. Так повелось с самого нашего раннего знакомства. Нам было около трех лет, когда я впервые встретил Кроша за разрисовыванием фломастерами белых простыней Совуньи. Пришлось взять всю вину на себя, ведь Сова всегда любила меня больше и относилась благосклонно. Да, недетской сообразительностью я отличался с малых лет, наверное, этим и влюблял в себя взрослых нашей долины. А вот Крош обычно доставлял всем жуткие неудобства своей гиперактивностью. И, благодаря необъяснимому притяжению разных характеров, мы с непоседой стали большими друзьями. Мы дополняли друг друга. Редко меня, не стану скрывать стеснительного, привыкшего все держать в себе, немногословного, можно было вывести на сильные эмоции, довести до предела чувств, растормошить на рисковые действия, но у Кроша это получалось. Моя жизнь была бы совершенно серой, если бы не те авантюры, на которые сподвигал меня мой друг. Конечно, я тоже вкладывал некоторые идеи, но обычно они отличались практичностью и умом, а не живостью и адреналином. Кому еще могла прийти в голову идея, например, залезть в кратер близ лежащего вулкана? Или отправиться одним, без провизии, компаса, головного убора и других средств, в пустыню? А ринуться на лодке в открытое море? А вместо того, чтобы спокойно найти мячик в траве, полететь на планере и поискать сверху? И не будем забывать про тот случай с Железной няней. Ведь кто еще, кроме Кроша, попросил бы нашего немца-изобретателя изобрести робота для элементарной уборки? И таких случаев можно перечислять до бесконечности и больше. Но все эти ситуации пробуждали во мне такие чувства, как отвагу, решимость, мужество, быстроту реакции, экстренную помощь другу, более расширенную смекалку и ум. Крош изменял меня, всегда, даже когда ему говорили, что это глупо и бесполезно. Он верил в меня. И продолжает верить. А я старался в тех же ситуациях побуждать его к бдительности, внимательности, точности и дисциплине, и на время решения проблемы добивался в этом успеха. Но дойдя до спокойной обстановки, мы оба частично возвращались в наши прежние, привычные состояния. В этом и вся прелесть нашей дружбы. Нам никогда не нужен был кто-то третий. Мы поддерживали хорошие отношения с Барашем, Нюшей, со взрослым поколением, называя их товарищами, но такой связи, как между нами, не достигли ни с кем более. Мы всегда могли поделиться друг с другом любым волновавшим нас вопросом, каким бы он ни был. Доверие и откровенность — вот на чем строилась наша крепкая дружба. И сейчас, лежа с гипсом на правой ноге в своей кровати и глядя в окно на такой родной взгляду дом друга, я ощущал чувство сильной вины. Вины за то, что вот уже пять лет не могу рассказать Крошу одну важную вещь. Я с десяти лет бесповоротно влюблен в него. Наверное, это и давало сил идти на все его приключения. Я готов был побороть любой страх, лишь бы он уверенно держал меня за руку, подбадривающе улыбался, глядел на меня своими блестящими глазами и был рядом. Однажды Крош меня крепко обнял, когда мы находились в очередном походе, и мое сердце готово было выпрыгнуть из груди, сделать сальто в воздухе и вернуться обратно, забившись с новой силой. Одно только останавливало все мои порывы — я прекрасно знал, что действия друга именно дружеские. Он и сам это сказал, после того, как расцепил руки вокруг меня. Сказал, что я самый лучший его друг за всю жизнь. Сказал так искренне, что у меня не хватило бессовестности сломать наши отношения. Поэтому, я и держал в себе эту единственную тайну, мучаясь и часто плача по ночам от безысходности. И сегодняшнюю ночь я провел точно так же. Теперь веки опухли, вид, и без того болезненный, стал еще жальче и хуже. Я снял очки и потер большим и средним пальцами левой руки глаза. Они слегка увлажнились и я вернул жизненно необходимые стекла обратно на переносицу. Мир заново приобрел четкость, и я заметил, как из своего дома вышел Крош с ведром розовой краски и старой малярной кисточкой. Вид у него, обычно беззаботный и приподнятый, теперь был опечаленный. Думаю, из-за того, что нога моя в гипсе и я не могу выйти на улицу. Не трудно догадаться, что причиной перелома стала очередная безбашенная идея моего друга. Действительно, почему бы перейти реку не через мост, как все адекватные люди, а по скользким валунам, торчащим из воды? Для Кроша эта затея пустяковая, я же нехило поскользнулся на четвертом камне, пройдя меньше половины пути. В голубых глазах моего друга стоял просто панический ужас. Он, даже не подворачивая штанин, вбежал в воду и оказался рядом. Если взглянуть на Кроша, то может сложиться мнение, что он ловкий, гибкий, пластичный, но не сильный парень. Его руки совсем не похожи на руки каких-нибудь прокаченных мужиков, но уверяю, Крош очень даже сильный. И без особого труда вынул меня вчера из реки, хотя, наверное, еще сыграл страх, который творит с моим другом поразительные чудеса. Он сразу мобилизуется, действует точно и продуманно, может показаться, что он хладнокровен. Единственное, что выдает его дикий ужас — глаза. Такие светлые и просто небесно голубые, в которых я часто тонул, чувствуя приятные покалывания по спине и мурашки от головы до пят. И, несмотря на боль, я снова впадал в некий транс, обвив руками теплую шею друга и смотря в его нереальные глаза. Осознание того, что он несет меня на руках, окрыляло и поднимало до высот космоса, я готов был визжать от счастья, если бы нога не привлекала внимание непрекращающейся болью. Так он меня и нес, до самого дома Совуньи и обратно ко мне. Я немного сжал в руках одеяло. Как бережно он укрывал им меня вчера! К горлу снова подступил знакомый неприятный комок, я готов был заплакать от собственной безысходности. Вон идут Нюша с Барашем. Они могут встречаться, могут открыто говорить о своих чувствах друг другу, выставлять их публично, да вообще делать то, что хотят. Правда, в их отношениях был влюблен исключительно несчастный поэт. Рыжеволосая девушка просто использовала его, это было видно каждому, да и сам Бараш это понимал, но... Любовь. Она творит все что угодно! От немыслимых чудес до ужасных трагедий. И действует на людей она тоже всегда по-разному. Вот и я сейчас смотрел на фигуру Кроша, а по щекам бесстыдно текли горячие слезы. Тот вдруг резко бросил кисть в ведро и, оставив все, как есть, двинулся в сторону моего дома. Внутри меня все затрепетало от волнения, так часто бывало, когда я видел Кроша — побочный эффект влюбленности. Я поспешно отвернулся от окна и, не придумав ничего лучше, притворился глубоко спящим. Если паника делала из Кроша серьезного вдумчивого парня, то на меня страх или волнение действовали соответствующе — я терял контроль над собой и не мог думать более точно. Поэтому, я и лежал сейчас с плотно закрытыми глазами, мерно дыша, хотя, давалось мне это с трудом, особенно, когда я услышал скрип входной двери. Мне безумно хотелось увидеть лицо Кроша, его эмоции, позу, но сходить с дистанции не хотелось. Друг, видимо, взял близ стоящий табурет и сел близко-близко ко мне, думаю, даже наклонился, потому что своей щекой я чувствовал его горячее дыхание. Сердце начало стучать, как сумасшедшее, я боялся, что предательский румянец прильет к бледному лицу и тогда крышка, как выражался Крош. Почему-то мне не хотелось, чтобы он раскусил мое притворство. Может, интуитивно я ощущал что-то, исходящее энергетически от друга. Видимо, удостоверившись в глубине моего сна, Крош немного отодвинулся и тихо произнес хрипловатым от долгого молчания голосом: — Бедный ты, Ежик... Вечно я впутываю тебя во всякие передряги, и достается тебе больше всех... Ох, прости меня. Я не только за этот раз, я вообще... Сколько ты уже себе чего ломал? Рук не хватит пересчитать!... И все я... Но... Ежик, я не могу придумать менее травмоопасное времяпровождение, чтобы... Кхм... Чтобы быть чаще с тобой, Ежик... На этих словах сердце пропустило пару ударов, я буквально почувствовал, как кровь замерла в жилах. Крош продолжал свой сбитый монолог: — Все эти походы, путешествия, приключения так меняют тебя. Ты становишься совсем другим, и в эти моменты я так рад, что нахожусь рядом, что даю тебе возможность раскрыться. А когда тебе грозит опасность... Я словно рыцарь, я готов защищать и спасать тебя всю жизнь, Ежик... Но не хочу быть и инициатором этих бед. Прости, что пока получается именно так... Ох, я даже не могу сейчас четко сформулировать свои мысли! Ты меняешь и меня, Ежик! Меняешь до неузнаваемости!... И до того поменял... Я раскрыл глаза на многое... Я познал такое чувство... Клянусь, Ежик, я никогда прежде ничего такого не знал!... Я... Даже не знаю, как ты на это отреагируешь... Поэтому, говорю сейчас, пока ты спишь... Я такой трус, Ежик! Что там покорение горных вершин!... Пустяки, по сравнению с тем, что я хочу сказать... Давно хочу сказать, Ежик... Ну, года два-три... Я понял это, когда мы отправились в ночной поход. Ты сел на край обрыва, перед нами раскинулось огромное, чистое, звездное небо... Такое темно-синее, высокое... И ветер нежно трепал твои фиолетовые мягкие волосы... Знаешь, Ежик, в тот момент я захотел стать этим ветром... Не спрашивая, так же нежно перебирать твои прядочки... Ты ведь знаешь, я не сентиментален. Но тогда... Я понял, что влюбился, Ежик... Так неправильно, но так искренне и сильно!... Мне сердце потом так давило... Не меньше, чем мне сейчас. Два с половиной года назад. Да, это было именно два с половиной года назад. Я точно помнил. И он... Влюбился в меня. Влюбился, когда я уже был влюблен так же в него, если не сильнее. И только теперь ему хватило смелости... Впрочем, я сам совершенно не был готов признаться самому. Слова Кроша отдавались эхом в голове, заставляя ее сладостно кружиться. Взаимно. Взаимно! Взаимно!... — Не знаю, смогу ли я когда-нибудь сказать это снова, тебе лично... Глядя в твои шикарные темные глаза!... Прости, Ежик... Наверное, я слишком трус для... Елки-иголки, да какая разница! — воскликнул Крош громким шепотом, и внутри меня все вздрогнуло от его пыла и решимости к чему-то. — Живем один раз! И если ты меня оттолкнешь, я пойму! Я правда пойму, Ежик! Но не будь я Крошем, если не рискну! И в этот самый момент он быстро наклонил свое лицо к моему, меня даже обдало легким ветерком от его порыва. Горячее дыхание приятно жгло кончик носа и губы. Тут я вдруг понял, что он хочет сделать! И когда я догадался, теплые, чуть шершавые губы Кроша робко прикоснулись к моим, едва вбирая в себя нижнюю. Теперь скрывать своих чувств я не намеревался. Когда мою губу уже наполовину "захватили в плен", я поддался навстречу Крошу, углубляя наш первый в жизни поцелуй. Я почувствовал, как он замер от шока. Руки его, стоящие по обе стороны от моей головы мелко задрожали, то ли от напряжения, то ли от страха. Я, словно не обращая внимания, продолжил нежно и медленно посасывать губы возлюбленного, запустив наконец-таки пальцы в его шелковистые волосы светло-голубого оттенка. Голову сносило от эмоций, бурлящих по всему телу. Крош совершенно ничего не понимал, и мне пришлось оторваться от желанных губ. Открыв глаза, я столкнулся с голубой бездной ошеломленных глаз. Пальцы мои продолжали перебирать волосы Кроша, что, видимо, его немного успокаивало. Наконец, он, запинаясь, шепотом произнес: — Е-ежик, ты... Только что... Ответил м-мне? Я едва кивнул головой, а уголки губ чуть приподнялись в улыбке. Я медленно приподнялся вперед, заставляя тем самым поддаться Кроша назад, и так же тихо сказал: — Да, и я ответил абсолютно на все, Крош. Ты даже не представляешь, как долго я хранил это в тайне от тебя. Одну единственную свою тайну! Столько слез, столько бессонных ночей! Мы оба с тобой последние трусы... — тут я опустил взгляд, ибо сожаление о потраченном впустую времени одолело меня. Крош некоторое время сидел неподвижно, но затем тихо усмехнулся своей привычной усмешкой, мягко взял меня за подбородок своими теплыми пальцами и снова встретился со мной глазами, уже такими счастливыми и влюбленными. — Не расстраивайся, — прошептал он, медленно приближая свое лицо к моему. — Теперь нам ничего не мешает. Я немного улыбнулся, чувствуя, что задыхаюсь от шквала эмоций внутри. Наши губы находились в паре миллиметров друг от друга, и Крош прошептал, опаляя их горячим дыханием: — Скажи это, пожалуйста... — Я люблю тебя... Глубокий и нежный поцелуй накрыл нас обоих, находившихся в теплых солнечных лучах.