Вечность для двоих +254

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Фрай Макс «Лабиринты Ехо; Хроники Ехо; Сновидения Ехо»

Основные персонажи:
Макс (Ночное Лицо Почтеннейшего Начальника Малого Тайного Сыскного Войска), Шурф Лонли-Локли (Мастер Пресекающий Ненужные Жизни), Теххи Шекк, Триша, Франк
Пэйринг:
Шурф Лонли-Локли/Макс
Рейтинг:
R
Жанры:
Романтика, Фэнтези, POV, AU
Размер:
Мини, 18 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Волшебные чувства» от Мелооман
«За непередаваемое счастье» от LoverSll
«За разделенную вечность» от QuantumCat
Описание:
Целая вечность отведена Максу для того, чтобы он разобрался в себе и в своих чувствах. Возможно, Миру надоело смотреть на то, как демиург боится самого себя. Возможно, сам Макс подсознательно понимает, что находится на грани. Во всяком случае, наедине с вечностью — и с Шурфом — всё быстро становится на свои места.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Я хотела себе сказку — я написала себе сказку.
На вахари вдохновили отчасти «Слишком много кошмаров». Есть образ из «Всей правды о нас».

**Таймлайн:**
«Неуловимый Хабба Хэн». Альтернативное развитие событий после рассказа Макса.
7 января 2016, 16:04
      — Одной вечности вполне достаточно, — заметил Шурф.
      Франк загадочно улыбался, оставляя последние напутствия, хотя прекрасно знал, что к нам правила не имеют отношения. Ко мне, по крайней мере, точно, да и Шурф не похож на человека, которого можно ограничить законами этого Мира и законами какого угодно мира. Но Франк — хранитель, его прямая обязанность — сообщать посетителям, что здесь возможно, а что — нет. Им стоит принять информацию к сведению. Или не принимать. Это уже не его, Франка, дело. Если гости решат развлечь себя невозможным — на здоровье. Главное, чтобы не делали это на глазах у тех, для кого невозможное действительно невозможно. Иначе ведь и столкновение реальностей выйти может, а это довольно неприятная штука. Неизвестно, что останется после неё. И останется ли что-то вообще.
      Поэтому я подождал, пока Франк с девочками скроются в пелене времени. Рано им было смотреть, как вершится невозможное. Единственный человек, бесконечное знание которого позволяло мне без опасений творить в его присутствии всё, что вздумается, остался здесь. История про Хаббу Хэна, рассказанная только что, предназначалась для него. Не имело значения, кто её ещё слушал. Я даже не понимал толком, что вокруг меня сидят другие люди; я ощущал лишь его — реального, живого, ошеломительно настоящего. Сколько раз я мечтал о таком вечере рядом с ним, но сейчас боялся даже поднять на него взгляд, боялся сорваться и не договорить. А договорить нужно было, это был единственный способ сказать ему всё, что я хотел сказать. Передать иначе то беспредельно огромное, глубокое, бескрайнее чувство, которое заполнило меня целиком, когда я увидел его на пороге, я не мог: просто не знал как. Меня самого никогда не хватило бы на объяснение этого чувства, а моих слов — и подавно.
      Поэтому сейчас я просто надеялся, что он понял. Судя по задумчивой усмешке, которая не сходила с его губ, небезосновательно.
      — И что мы теперь будем делать? — спросил он, ставя чашку на стол.
      Так замаскировать вопрос «Что мы будем делать со всем этим, что ты наговорил?» под обычный вопрос о ближайшем времяпрепровождении надо уметь.
      — Не знаю, — ответил я и решился, наконец, посмотреть на него.
      Он поймал мой взгляд. Понимание между нами звенело как струна, грозило немедленно лопнуть и затопить всё вокруг, а я не был готов к такому катаклизму. И, чувствуя себя последним трусом, предложил:
      — Можем погулять.
      — Каким образом? Франк ведь сказал, что отсюда невозможно уйти, пока работают часы.
      — Невозможно, — подтвердил я. — Но я могу. И ты можешь.
      К счастью, пронзительное понимание исчезло из его взгляда. Теперь там читалась обыкновенная заинтересованность.
      — Вопреки предостережениям Франка?
      — Они были не для нас, — несмело улыбнулся я.
      Мне вдруг захотелось удивить его, выбить из колеи, вызвать у него тот восхищённый взгляд, каким он смотрел на меня в этом Городе в прошлый раз, ту потрясающую улыбку, которая запала мне в душу, едва я впервые её увидел... Лучше бы я не вспоминал о ней сейчас. В его чертах снова мелькали искорки опасного понимания, а я одновременно боялся выдать себя и больше всего на свете желал этого. Что именно подразумевалось под «выдать», я предпочитал не задумываться. Поэтому торопливо продолжил:
      — Главное — не попасться на глаза тем, кто думает, что мы здесь. А то я даже не знаю, что с этим Миром случится.
      — Может быть, не стоит рисковать в таком случае? Если я правильно понимаю, мы можем столкнуться с Меламори, Тришей и Франком где угодно в этом городе.
      — А мы не пойдём в тот город, который видят они.
      Загадочный тон не удавался. Всё во мне тихо звало его, и не получалось скрыть зов за шуточной тайной. Я подбросил и поймал лежащий на столе орех, пытаясь принять невозмутимый вид. Не получалось. От греха подальше я обратился к ореху:
      — Всё-таки я имею некоторые привилегии как создатель Мира. Пойдём в несуществующие места. В конце концов, в существующих ты был и ещё успеешь нагуляться.
      — Тогда ладно, — согласился Шурф.
      Краем глаза я увидел, как он равнодушно отставил свою чашку и выжидательно посмотрел на меня, мол, я готов. Где, интересно, раздают такой небывалый самоконтроль?
      Я понятия не имел, что собираюсь ему показывать. Я не знал о существовании мест, куда собирался его отвести. Или о несуществовании, если верить моему заявлению. Мне хотелось только одного: чтобы ему там понравилось. В воображении проносились горные пики, на которых ровно отпечатался свет золотисто-красного солнца, малиновые потоки воздуха, ласково обвевающие лицо, верхушки деревьев далеко внизу — зелёные кудри долин... Когда добавилась знакомая кабинка горной канатной дороги, я понял, что Мир услышал своего демиурга, разыскал нужное место и зовёт нас туда. Не то чтобы мне понравилось решение Мира. Перспектива запутаться в той — прошлой — совместной поездке по канатной дороге меня не прельщала. Но в глубине души я знал, что никакого другого места быть не могло, что мы трое — Шурф, Мир и я сам — знаем: прошлый визит не закончился, и его нужно завершить. Пришлось смириться. Медлить было нельзя, и я спрыгнул со стула, взял Шурфа за руку, закрыл глаза и пожелал, чтобы кусочек Мира случился для него, чтобы учитывались только его желания, можно без моих. И почувствовал, как растворяюсь в пространстве, увлекая за собой обладателя знакомой руки.
      В лицо повеяло тёплым ветром. Я почувствовал, что сижу на чём-то твёрдом и неровном, а под ногами ничего нет. Открыв глаза, я обнаружил, что недавняя картина из фантазии материализовалась: передо мной в волшебном свете заката раскинулись горные хребты, в тёмных ущельях ютились деревья, пространство вокруг гор переливалось всеми оттенками зелёного, а над всем этим великолепием медленно плыли призрачные кабинки канатной дороги. Малиновый ветер ласкал кожу и трепал полы лоохи. Я взглянул вниз и обомлел: до ближайших зелёных крон было никак не меньше километра, и мои ноги болтались над пустым пространством, а сам я сидел на сплетённых светлых ветках, в которые тут же вцепился руками. После чего позволил себе оглянуться.
      Сложно было представить более фантасмагоричное место. Мы находились на верхушке огромного, раскидистого дерева. Здесь его ветки причудливо вились, образуя немыслимую пародию на замок и на гнездо одновременно. Кубовидное жилище венчала круглая башня с заострённым куполом — и всё сооружение целиком состояло из живого дерева, даже листья на ветках имелись. Вряд ли здесь хорошо было бы пережидать дождь или прятаться от холода, тем более что гнездо имело несколько пустых отверстий, походивших на условные окна, а о стекле здесь явно не слышали. Всю конструкцию заливал плотный зеленовато-золотистый свет. Мы сидели метрах в десяти от него — как раз там, где странная мутация исполинского дерева заканчивалась и ветви вились всё ещё очень причудливо, но в замысловатые гнёзда уже не складывались.
      Шурфа, видимо, ничуть не впечатлило перемещение с удобного стула, стоящего на надёжном полу, на двухкилометровое дерево, но на гнездо он смотрел удивлённо. Внимательно изучив необыкновенную конструкцию, он окинул меня долгим и странным взглядом, снова покосился на гнездо, поднялся и как ни в чём не бывало направился к нему. Я с завистью проследил за его лёгкой походкой, которая нисколько не отличалась от обычной, как будто у него под ногами была мощёная мостовая, а не скользкие ветки. И тоже осторожно поднялся. Мне любопытно было, что находится внутри этого логова.
      Оказалось, что перемещаться по переплетениям веток не так уж трудно. Их площадь была достаточно большой, чтобы не чувствовать себя канатоходцем над Ниагарским водопадом, к тому же на уровне рук изгибались другие ветки, за которые можно было держаться. Шурф остановился рядом с условной аркой, которая могла быть в архитекторском плане и дверью, и окном. Я заглянул в неё через его плечо. Внутри гнездо являло собой пространство, сопоставимое со средних размеров комнатой в Ехо. Там было пусто, только подрагивали разноцветные сгустки света: возле каждого окна — свой. Шурф подошёл к ближайшему окну, у которого лениво клубился оранжевый свет. Я последовал за ним.
      Перед нами раскинулся Город в горах — сомнений не было. Только теперь мы смотрели на него не снизу, как на дороге из Кеттари, а сверху. Те же белые башни, закутанные в тёмно-красный вечер, а если присмотреться, то можно было увидеть улицы, блестящую ленту реки. На окраине, где по идее должен был быть обрыв, собрался ужасно знакомый плотный, серый туман. Вот, значит, как выглядел сад Франка...
      Я подошёл к следующему окну, у которого царствовал загадочный фиолетово-синий цвет, и сразу понял, почему он такой. За окном царила ночь — и какая ночь! Всё пространство было усеяно звёздами. Одни зажигались, другие гасли, третьи мерцали, четвёртые собирались в созвездия, скопления оформлялись в галактики и исчезали среди тысяч других сверкающих точек. Они отдалялись, приближались, вращались по чудным траекториям. От этого постоянного движения захватывало дух; хотелось самому обернуться блестящий пылинкой и ринуться туда.
      Оторвавшись от безумствующего космоса, я перешёл к последнему окну, возле которого сиял белый цвет — удивительный: в его безличии угадывались золото и голубизна одновременно. Открывшаяся картина была не менее странной. Далеко внизу, насколько хватало глаз, тянулось бесконечное белое поле. Его заливали лучи слепящего белого солнца, и поверхность будто подрагивала, мерцая множеством оттенков. Как будто миллионы всевозможных красок гонялись друг за другом, пытаясь поймать друг друга и составить очередной градиент, искрящийся и катающийся на лучах солнца, как на качелях. За их игрой можно было наблюдать вечно, высматривая всё новые и новые тона и поражаясь их нескончаемому многообразию. Я закрыл глаза и снова открыл, прогоняя из головы кружащиеся точки спектра. Они исчезли, но непостижимый белый цвет продолжал загадочно поблёскивать.
      Шурф тоже был впечатлён. Во всяком случае, он застыл у окна на несколько минут, а потом изумлённо посмотрел на меня. Я хотел было заранее откреститься от звания эксцентричного романтика, на которое мог претендовать задумавший это всё демиург, как Шурф спросил:
      — Откуда ты знал?
      — Что знал? — не понял я.
      Он внимательно посмотрел на меня. Видимо, пытался раскусить. Разобравшись, что я не прикидываюсь, вздохнул:
      — В детстве, Макс, когда я был почти обыкновенным мальчишкой, мне хотелось жить на верхушке исполинского вахари, наблюдать с него за звёздами и видеть в окно вечность. Города и гор в моих желаниях не было, но это уже, полагаю, издержки здешней реальности. Остальное совпадает точно. Разве что стола у окна с вечностью не хватает.
      У последнего окна тут же появился стол. Из веток на полу образовались побеги, сплелись и выросли сначала в четыре слегка кривые ножки, а потом изогнулись почти под прямым углом и сотворили вполне ровную поверхность. Ребристую немного, но, честное слово, на неё вполне можно было ставить чашку с кофе, не опасаясь, что она опрокинется.
      Шурф уставился на стол так, как будто никогда не видел подобной мебели. Я тоже первые секунды ошарашенно смотрел на это нововведение. А потом понял, кому по праву принадлежит звание эксцентричного романтика. И попытался объяснить:
      — Мне очень хотелось, чтобы тебе понравилось там, где мы окажемся. Поэтому я предложил Миру руководствоваться твоими желаниями, а не моими. Похоже, он принял моё пожелание к сведению. Так что теперь ты здесь царь и бог, распоряжайся.
      Шурф перевёл на меня взгляд — и мне захотелось опереться о что-нибудь устойчивое. Он смотрел в точности так, как я боялся: со спокойным восхищением, от которого щемило сердце.
      — Стоило мне здесь появиться, как невероятный сэр Макс снова без всякого повода делает мне невероятные подарки.
      Я слабо улыбнулся:
      — Твоего существования вполне достаточно. И если уж на то пошло, то невероятный подарок тут сделал ты — ты ж это всё выдумал.
      — Да, только реализовать задумку у меня не очень получалось, пока ты не появился, — промолвил он.
      И замер, глядя, как пляшут искры по полотну тёмно-фиолетового неба. Я залюбовался его прямой неподвижной фигурой. На фоне танцующей ночи это было немыслимое зрелище, которое я с радостью взялся бы рисовать, если бы умел.
      — Это невероятно, — наконец изрёк он. — Хотел бы я провести под таким окном хотя бы один вечер.
      Мы с Миром одновременно решили, что его желание не относится к разряду неосуществимых. В уголке под окном образовался огромный матрас с кучей меховых одеял, а я только и успел спросить:
      — А что тебе мешает?
      Шурф с интересом посмотрел на матрас, потом — с не меньшим интересом — на меня.
      — Я, конечно, помню, что нам пообещали одну вечность и отказали в двух, но полагал, что к ночи необходимо вернуться.
      Я хмыкнул и сообщил:
      — Если кому-то в моём Мире обещают вечность, значит, у него есть вечность. Терпеть не могу неопределённые формулировки.
      В глазах Шурфа появилось неверие.
      — Ты хочешь сказать, что здесь можно находиться сколько угодно дней и лет, а песок в часах будет по-прежнему сыпаться и никогда не закончится?
      — Да.
      В этот миг я полностью осознал, в какую исключительную ловушку себя загнал, спокойно отправившись вместе с Шурфом в вечность. Какой-то части меня даже смешно было наблюдать за тем, как вторая часть испуганно мечется, связанная по рукам и по ногам. Так забавно смотреть на то, как летишь в бездну.
      — Так что можешь провести здесь хоть один, хоть сотню вечеров, — добавил я, размышляя, после какого по счёту вечера превращусь в безумца. Можно было делать ставки.
      — А ты?
      — А что я? Я выйду на нашу, с позволения сказать, террасу и буду любоваться оттуда закатом, надеюсь, дождя не будет, — с иронией отозвался я, глядя в зеленовато-золотистое окно-арку. — Или вечностью полюбуюсь. Или вместе с тобой астрономическими картинами, если ты не будешь возражать против моей компании.
      — Сомневаюсь, что я когда-нибудь буду возражать против твоей компании.
      В его голосе было столько теплоты, что я невольно обернулся и тут же пожалел об этом. Шурф на фоне звёздного неба, с какой-то затаённой грустью смотрящий прямо на меня, — совсем не то зрелище, которое способствовало успокоению. Я заставил себя отвернуться и невидящим взглядом вперился в изогнутые ветви вахари. Если он собирается продолжать в том же духе, безумный Вершитель ему обеспечен уже завтра.
      — Вернуться нам, я так понимаю, следует вместе?
      — Я думаю, да. Если Франк зайдёт, а там будет кто-то один из нас... В общем, сомневаюсь, что второму удастся выбраться из петли времени. А здесь, конечно, хорошо, но мне бы не хотелось, чтобы один из нас застрял здесь навсегда.
      — Мне тоже, знаешь ли, — тихо сказал он и подошёл ко мне.
      Я был уверен, что мы смотрим на одну и ту же картину — на медленно ползущую по канатной дороге над пропастью кабинку. И думаем об одном и том же: о том невероятном, что там произошло десять лет назад. О том, как Шурф выбросил Кибу Аццаха за борт кабинки, прощаясь навсегда со своим личным кошмаром, и как я был невозможно, до бескрайнего крика счастлив за него, за себя и за всю вселенную. Я ощущал какую-то беспредельную радость и силу, глядя на него — освободившегося, помолодевшего, лёгкого, улыбающегося, благодарного, — и он это знал. Тогда мы шагнули навстречу друг другу, и он коснулся моих губ своими, а я с готовностью ему ответил, и, если бы не держался крепко за его плечи, наверное, мог бы взмыть в небо от счастья. Мы были такими настоящими, что ни одного из нас не заботило ничего на свете; забыв обо всём, мы целовались, пока кабинка не привезла нас в Город. А потом, взявшись за руки, спрыгнули на мостовую — и в этот момент вернулись обычные Шурф и Макс. Тогда я дал себе молчаливое обещание никогда не вспоминать об этом поцелуе.
      И честно выполнял его до сегодняшнего дня. До нынешнего момента. Но у меня заканчивались силы. Больше всего я боялся, что у него они тоже заканчиваются и что мой друг, мой всегда сдержанный сэр Лонли-Локли, исчезнет, оставив мне настоящего Шурфа. Какая стихия увлечёт нас тогда и что с нами случится, я не представлял.
      Он повернулся ко мне, словно почуял панику в моих мыслях. И в его глазах было столько тоски, смешанной с нежностью, что я не вынес этого зрелища. И уткнулся лицом в его шею, чувствуя, что переиграл самого себя. Мне его не хватало. Это простое осознание, рвущееся из меня весь вечер и так старательно сдерживаемое, накатывало волной, в которой мне грозило захлебнуться. Внутренний страх, чудовищное напряжение последних часов, последних дней — и последних лет — рушилось, засыпая меня острыми осколками страха перед неизбежным, неотвратимым, неизвестным. И я схватился за него, потому что он был единственной опорой и единственным маяком, единственной реальностью в этом несуществующем месте в это несуществующее время. Я не был уверен в том, существую ли я сам, пока его руки не легли на мои плечи, подтверждая, что я вполне материален, что я есть, что не схожу с ума. И я обнял его, безмерно благодарный за осознание своего существования. Он спасал меня в моих снах, напоминая о том, кто я такой, а теперь то же самое делал в действительности. Я взглянул на него, не представляя, как сказать об этом, но говорить не понадобилось: он тут же наклонился ко мне и легко меня поцеловал. И я ответил со всей нежностью и всей горячностью, какие нашёл в себе.
      Не знаю, сколько мы целовались в этот раз. Он ласкал мою спину, а я только зарылся ладонями в его волосы, и у меня не было сил прекратить гладить тёмные локоны даже для того, чтобы обнять его плечи. Это была такая расплата за беспримерную глупость: я мог раствориться в нём, мог обернуться вокруг него согревающим воздухом или превратиться в защищающий его туман, мог стать ветром и носиться за ним, лаская его волосы, мог что угодно делать, но мне всё равно будет не хватать его — постоянно, ежесекундно, без права на передышку.
      — Шурф, ты мне нужен, нужен, безумно нужен, — прошептал я, отрываясь от него прежде, чем он успел что-то сказать, прежде, чем я сам осознал, что можно говорить, прежде, чем снова начал бояться. Нужно было успеть сказать всё, пока я не перестал быть тем настоящим Максом, который десять лет ждал возможности признаться ему.
      — Ты мне тоже, — тихо ответил он.
      Я столкнулся с его бездонным взглядом. Его губы снова требовательно и лихорадочно прижались к моим, и я потянулся к нему, пытаясь унять эту судорожную напористость. Он вцепился в меня с неистовством, с каким-то отчаянием прижал к себе, будто думал, что я вот-вот исчезну из его рук. Но никогда я не хотел остаться в чьих-то объятиях так сильно. Никогда я так ясно не осознавал, сколько потерял, отказываясь от его жадных прикосновений. И не удивился жару, захлестнувшему тело, как только стало понятно, какая свобода нам предоставлена. Мне предоставлена. Дрожа от непривычного, неизъяснимого вожделения к этому созданию, я с упоением целовал его, перебирался пальцами по его телу, легко поддался его рукам, которые сняли с меня лоохи, потом скабу, и нетерпеливо последовал его примеру. Мне хотелось коснуться его настоящего, без всяких преград — материальных, мысленных, — от которых я невероятно устал. Сорвать с него одежду и все маски с нас обоих, чтобы осталась только рьяная, пылкая искренность, которая хоть немного компенсирует годы вежливой игры в прятки друг с другом. Я прижался к нему обнажённым телом, бесстыдно упиваясь прикосновениями к горячей коже того, кто сотни раз согревал меня, прикасаясь мысленно. Его руки ненасытно скользили по мне, лаская плечи, живот, бёдра, и я окончательно перестал себя сдерживать, наслаждаясь откровенным желанием. Улыбаясь от пьянящего восторга, я запрокидывал голову и слышал свой безумный смех, когда он вылизывал мою шею. И млел от ощутимости тела под своими руками, от того, что он так не похож на сон, что его можно царапать, кусать, пробуя на вкус, провоцировать, дразнить и получать острые, мучительно возбуждающие отклики. Он с удовольствием принимал участие в этой странной, яростной и дикой схватке ласк и поцелуев. А наигравшись, прижал меня своим телом к стене, вклинился коленом между ног, сдавил запястья и скользнул в рот языком, пробираясь глубже и отчётливо давая понять, какие имеет намерения на мой счёт. В этот момент где-то глубоко внутри маленький, трусливый Макс запищал от страха, а ему вторил Макс-блюститель порядка в отдельно взятом мне, но я быстро заткнул им рты и бросил в тёмный угол, потому что не собирался больше терять ни секунды с Шурфом из-за всяких Максов. И с готовностью подался ему навстречу, позволяя его языку творить всё, что вздумается.
      — Что, Макс, так сильно хочешь меня? — шепнул он, отрываясь от меня и подталкивая к матрасу под звёздным окном.
      — Хочу, — предвкушение пугало и распаляло одновременно. Если бы я не знал, что он обозначит свои позиции, я бы сдался ему сам. — Как будто это не заметно.
      — Заметно. Но когда это очевидные факты что-то для тебя значили? — усмехнулся он. — Можно было ожидать, что тебе захочется побояться меня — так, для приличия.
      — Обойдёшься, — с преувеличенной уверенностью фыркнул я, хотя он был, конечно, совершенно прав: трусливый Макс отчаянно брыкался в углу.
      — Обойдусь, — согласился Шурф, опрокинул меня на мягкие одеяла и навис сверху. По-моему, он прекрасно знал о том Максе, который дрожал и требовал уползти подальше, завернувшись в самое толстое одеяло, но виду не подавал. Но слишком уж нежно он ласкал он меня, слишком тепло смотрел, слишком осторожным был — так, что я сам наконец не выдержал и рванулся на него, обвивая его руками и ногами и требуя, чтобы он взял меня целиком. И почти задохнулся от ликования, когда он последовал просьбе. В эту секунду мне хватало его полностью, и я бы с радостью растянул её на всю оставленную нам вечность. Но мне пока что недоставало сил на такие операции со временем, поэтому я заметался по постели, стараясь выгнуться так, чтобы прижаться к нему целиком и одновременно не задохнуться от пламени в его объятиях. Он обжигал удовольствием каждый кусочек меня, пламя было всюду, пламя поглощало, тело вздрагивало от бушующего в нём огня, меня зажали в кольце горячих рук, жаркое дыхание опаляло кожу...
      — Счастье моё...
      Это не мог прошептать человек — это огонь шелестел, пробираясь в мои волосы, он сжигал медленно и сладко, расплавлял мысли, превращал меня в трепещущий сгусток наслаждения. Это в языках лижущего и целующего меня пламени я безостановочно стонал, оставив всякие попытки контролировать свои действия, теряя связь с реальностью. Мне мерещилось, что мы — два воздушных потока, которые летели сквозь вечность, переплетались, смешивались и вновь расходились на секунду, чтобы снова сойтись и, безудержно крича от счастья, мчаться дальше. А в следующий миг я снова чувствовал, как тело горит от его движений, как рвётся навстречу жару, и цеплялся за взмокшие плечи, слушал сбитое дыхание — надо же... Горячая ладонь Шурфа скользнула между нами, он обхватил меня — и воздух застыл в грудной клетке, и я захлебнулся наслаждением, чувствуя его повсюду, краем сознания слыша сдержанный выдох, и...
      — Макс, не унеси нас в Хумгат на самом деле.
      Усилием воли я вернулся в реальность, смутно понимая, что и впрямь слишком вылетел за её пределы. Тело всё ещё наслаждалось отголосками оргазма. Шурф, тяжело дыша, упирался в постель надо мной и явно держался из последних сил.
      — Я и не собирался нас туда уносить.
      — Тем не менее ты это почти сделал.
      Поняв, что я окончательно пришёл в себя и нахожусь в этом мире целиком, он выскользнул из меня и устало опустился рядом. Я пытался выровнять дыхание, понимая, что миссия продержаться до утра и не сойти с ума была с треском провалена. Возможно, провалить её — был единственный способ не сойти с ума.
      — Довольно поучительно.
      — Что? — слабо отозвался я, понимая, что способность соображать ко мне вернётся не скоро.
      — Заниматься сексом с человеком, для которого Хумгат — дом родной.
      — Ты тоже чувствовал, что ли? — вспомнил я потоки воздуха, которые казались мне плодом моей фантазии.
      — Разумеется. Сложно не почувствовать, когда тебя пытаются увлечь туда таким оригинальным способом.
      — Ну прости.
      Шурф фыркнул и уставился на меня насмешливо-изумлённым взглядом.
      — Макс, тебе не за что просить прощения, поверь. Я ничего не имею против такого дополнения к прекрасному сексу. Кроме того, твоё тотальное отсутствие контроля говорит, что тебе было чрезмерно хорошо, чтобы следить за своим местопребыванием. Мне это, знаешь ли, льстит.
      — Ну не прощай, — согласился я, наконец более или менее осознавая произошедшее.
      Произошедшее отдавалось в теле приятной лёгкой истомой, но, кроме истомы, лёгким был я сам. Давно мне не было так спокойно и беззаботно. Я с удивлением понял, что начал забывать, как это — чувствовать себя таким беспечным и не обременённым адским напряжением.
      Осмыслив спустя пару минут фразу Шурфа целиком, я подумал, что он традиционно прав.
      — Мне действительно было чрезмерно хорошо. И сейчас не менее хорошо.
      Давящие мысли об этом Мире и о том, что мне теперь делать с ним, вдруг показались до смешного нелепыми. Мир существовал, разрастался, складывался во что-то только ему известное с моим участием, но без моей помощи. А я — я мог делать всё, что хотел, и думать об этом было чертовски глупо. Сейчас мне хотелось спать, а ещё — поцеловать Шурфа. Поэтому я вскарабкался на него и невнятно впился губами в его плечо, после чего благополучно уснул.
      Через какое-то время мозг возвестил о том, что функционировать готов, хотя продолжение сна считает лучшей идеей. В памяти мелькнули опаляющие прикосновения знакомых рук, следом хлынули другие картины эротического характера. Дыхание перехватило от одного воспоминания о разгорячённом теле Шурфа. Оглядевшись, я наткнулся на его смеющийся взгляд.
      — Одно удовольствие наблюдать за тобой, Макс, когда ты просыпаешься.
      Я обнаружил, что лежу, вытянувшись между его ног и устроив голову на его груди. На мне каким-то образом оказалось тяжёлое меховое одеяло, а Шурф обнимал меня поверх него. На его лице замерло необычайное умиротворение, взгляд стал задумчивым, почти мечтательным: я никогда не видел такого выражения в его глазах. Несколько мгновений я просто любовался им, а потом осторожно обнял и уткнулся носом в его предплечье. Тёплые руки оберегали меня, бело-голубые звёзды мчались навстречу, кружились вокруг, падали на меня и неожиданно снова взлетали, разрывались, а я летел вместе с ними и, наверное, всё-таки превратился в одну из них... Бесконечное спокойствие укутывало моё глупое, тревожное сознание, как меховое одеяло укутывало тело. Я закрыл глаза и сам не заметил, как снова провалился в сон.
      Когда я проснулся во второй раз, Шурф сидел у самого края нашего условного окна в беснующийся космос и, не моргая, смотрел туда. Одну руку он положил мне под голову, а второй придерживал за плечо. Наверное, я ему отлежал все мышцы, но он, судя по виду, не возражал, только легко улыбнулся, увидев, что я проснулся. Я тихонько поцеловал оказавшийся под губами участок его груди. Сейчас пожалованная нам вечность совсем не пугала. Я бы не отказался провести её в таком положении, а можно и как-нибудь иначе, лишь бы с ним. Но даже я понимал, что в нас обоих ещё слишком много человеческого. А людям положено запасаться тем, что они способны вместить в себя, потом уже на вечность замахиваться. Она не была ещё нашим временем. И смутная тревога появилась от мысли о том, что будет, когда наша вылазка к вечности закончится. Чем лучше мне было сейчас, тем хуже было потом, — вся моя жизнь была одним сплошным подтверждением этого нехитрого правила. Я боялся, что оно сработает опять.
      — Шурф, а мы снова будем делать вид, что ничего не было и что мы просто друзья? — осторожно спросил я.
      Он посмотрел на меня, и в его глазах всё ещё отражались безумствующие звёзды.
      — А ты не хочешь?
      — Я не смогу, — искренне пожаловался я.
      Шурф усмехнулся:
      — Сможешь. Если ты захочешь, то убедишь себя в чём угодно. В том, что ничего не было, — тоже.
      Я хмуро на него посмотрел. Как, интересно, по его мнению, я буду убеждать себя в том, что мы не занимались сексом, если это случилось?
      — Секс — это просто секс, Макс, — тихо сказал он.
      Это что, он думает, что я сделаю вид, будто мы переспали исключительно ради удовлетворения физических потребностей? Я хотел было возмутиться, а потом понял, что он прав. Я ведь и поцелуй тот точно так же объяснил: мимолётный эмоциональный порыв, категория «Не обращать внимания, бывает». Но то, что сейчас происходило, было чем угодно, только не мимолётной потребностью. Случайные любовники не разделяют друг с другом вечность. Не обнимают так бережно, если хотят остаться наедине со своими мыслями. Не смотрят на свою мечту, обнимая другого, если другой не является ещё одной мечтой. Ни одна мечта не допустит присутствия случайного человека. Чёрт побери, почему я боюсь признаться ему в том, что давным-давно очевидно? Ладно бы я мучил только себя, я предаюсь этому увлекательному занятию всю свою сознательную жизнь, привык уже, но он — он, который заслуживает такой же истины, какой является сам...
      — Я не хочу ни от кого прятаться, Шурф. Я люблю тебя.
      — Понял наконец? — он улыбался едва заметно, только в этой улыбке таилось чистое счастье всей вселенной.
      — Давно понял, только боялся чего-то, — тихо ответил я, не в силах оторвать от него взгляд.
      Его глаза сияли. Он мог ничего не отвечать — я сам прекрасно видел. Он любил, он ждал меня всё это время, ждал с первого поцелуя на канатной дороге. Это я решил, что нужно его скрывать, а Шурф просто поддался моему желанию — бессмысленному, глупому, трусливому. Я боялся его совершенства, я так боялся ему не соответствовать, что малодушно сбежал. А он просто ждал, пока я осмелюсь вернуться. И мне вдруг стало невыносимо стыдно за то, что я в своих мыслях присвоил ему такую же глупость и трусость. А он совсем не стыдил меня. В нём сейчас было столько счастья, что он, наверное, удивился бы, как можно испытывать что-то другое и зачем испытывать что-то другое, когда можно быть таким бескрайне, беспредельно счастливым. Его губы вновь коснулись моих, но он даже целовать не стал — замер на них. У меня защипало глаза.
      — Шурф, я... — хотелось обозвать себя последними словами, но его нежная улыбка не позволила.
      — Молчи, Макс. Всё в порядке, — шепнул он, целуя мои веки.
      — Нет, не в порядке, — вывернулся я и снова взглянул ему в глаза. — Послушай, если я когда-нибудь начну опять выделываться, пожалуйста, вправь мне мозги как-нибудь. Не знаю, рассудительно разъясни, что я кретин, рявкни на меня, разложи на первой попавшейся поверхности и трахни. Что хочешь, то и делай, только не давай мне больше так обращаться с тобой, с собой... С нами.
      — Хорошо, — просто ответил он.
      Но я был как никогда серьёзен, я понимал, что самая страшная ловушка, которая меня ждёт, — это ловушка собственной уверенности в том, что всё хорошо.
      — Пожалуйста, пообещай.
      Он обнял меня и привлёк к себе.
      — Макс, неужели ты думаешь, что после всего тобой сказанного я так просто позволю тебе уйти? Обещаю. Что отпущу тебя только тогда, когда ты в самом деле об этом попросишь.
      Я тоже слабо улыбнулся, с облегчением приваливаясь к нему и обнимая его.
      — Не дождёшься теперь.
      Он осторожно поцеловал мою макушку и замолчал. Может быть, прекрасно знал о стыде, который комкал мои внутренности, а я опять его недооценивал? В голове не укладывалось, как можно насквозь видеть меня и при этом не приходить в бешенство от моей беспросветной глупости и твердолобости. А молча любить и ждать. Только сейчас я краем сознания начал осознавать, почему Шурфу со всей серьёзностью доверили жизнь и смерть. Джуффин ни на гран не преувеличивал, когда говорил мне о его совершенстве. Только моё глупое сознание, считающее, что совершенных людей не бывает, приняло это за преувеличение. С другой стороны, такой бесконечной истины не могло быть в простом человеке — не могло же! Если могло, этот человек не был бы человеком. Или могло?.. Я взглянул на разноцветный свет, вьющийся у окон, задержал взгляд на белом сиянии. Этот исполненный красоты, безупречный, бесконечно гармоничный участок Мира яростно протестовал против моих «не могло».
      Внезапно Шурф сказал:
      — Вставай.
      — Куда это? — опешил я, приподнимаясь на матрасе, на который меня бесцеремонно уронили.
      — Увидишь.
      Загадочно усмехаясь, он поднялся и стал собирать разбросанные по полу вещи. Я поймал брошенную мне одежду и неохотно вылез из-под одеяла. Задавать вопросы такому решительному и таинственному Шурфу не имело смысла.
      — Не делай такое сокрушённое лицо, Макс. Мы можем вернуться сюда в любой момент. Насколько я понимаю, это место — не наваждение, а вполне существующий в реальности объект?
      — Да, ты... я... мы его создали, в общем.
      Он был прав, мне не хотелось уходить отсюда. Здесь было слишком хорошо, а главное — спокойно. Я подозревал, что виной первому был мой спутник и что с ним мне будет хорошо в любом другом месте. Но насчёт спокойствия не был так уверен, и усмешка Шурфа меня тревожила: он явно что-то задумал. Одевшись, я с подозрением на него посмотрел.
      — Не бойся, Макс, — он подошёл и обнял меня сзади. — Я просто хочу показать тебе, что всё ближе, чем ты думаешь. И удостовериться в том, что ты знаешь, с кем связываешься.
      Нельзя сказать, что после этого заявления я успокоился.
      — Скажи, Вершитель, твой Мир согласится создать ещё одно место из моих фантазий?
      — Думаю, да, — осторожно согласился я. — Шурф, ты выдумал какую-то ужасную камеру пыток и собираешься меня туда засадить?
      — У тебя всегда такие удивительные предположения, Макс. Нет, конечно.
      — Это хорошо. Не в истерзанном состоянии я куда полезней, — предупредил я.
      — Безусловно.
      Он крепко прижал меня к себе. Я прикрыл глаза, наслаждаясь им, и внезапно почувствовал, как меня подхватывает неконтролируемая сила, вырывая из пространства и перебрасывая в иное. «Нашёл же, как отвлечь моё внимание, злодей», — с удовольствием подумал я. И тут же почувствовал хлёстко ударивший меня ветер. На этот раз куда более сильный, чем на вершине вахари. Я открыл глаза.
      — Чёрт тебя возьми, Шурф!
      Вокруг были облака. Далеко внизу, высоко вверху, со всех сторон, куда ни глянь, клубились облака всех оттенков от тёмно-оранжевого до песочного. А среди них змейкой вилась стена — иначе не назвать то, на чём мы стояли. Шириной с обыкновенный бордюр и высотой с Эверест, она петляла в пространстве оранжевого и терялась в облачных клубках. Ветер вокруг нас носился, свистел, гулял, буйствовал так, словно ему не было никакого дела до своей силы. И впрямь, почему бы ветру не свирепствовать там, где никого нет, никогда не было и быть не должно? Я бы тоже на его месте бесновался именно среди облаков: и себе хорошо и свободно, и никакого риска других зацепить. Пока не появятся двое сумасшедших. Я прижался к Шурфу всем телом, ощущая нарастающую панику.
      — Шурф, я высоты боюсь.
      — Я знаю, — шепнул он мне на ухо сквозь свист ветра.
      И отпустил.
      Я инстинктивно вдавил ступни в небесный бордюр и напрягся целиком, пытаясь противостоять ветру. Как ни странно, меня не снесло, но легче от этого не становилось. Я вдруг почувствовал себя очень одиноким и брошенным. То, что Шурф находится за спиной, я понимал головой, но толку от его присутствия было мало: я боялся шевельнуть пальцем, не говоря уже о том, чтобы повернуться к нему.
      — Иди вперёд, Макс.
      — Как ты себе это представляешь, Шурф, вурдалаки бы тебя взяли?! — взвыл я.
      — Обыкновенно. Ты поднимаешь одну ногу и ставишь её чуть впереди себя, затем поднимаешь другую ногу и переставляешь её вперёд первой.
      Я попытался выполнить его совет и даже напряг мышцу, чтобы оторвать правую ногу от стены. Порыв ветра полоснул по коленям, внутренности скрутило волной безрассудного страха, я зашатался, хватая руками воздух, и всем естеством вжал себя в твёрдую поверхность. Нет, я ни за что не сдвинусь с места, ни за что.
      — У тебя один раз получилось заставить замолчать своё «я», которое тебе мешало. Сделай это ещё раз.
      Легко сказать — сделай. Ну да, я боялся не высоты. Я боялся отпустить того Макса, который трясся перед пропастью внизу.
      — Если ты не побоялся меня, то нет смысла бояться высоты.
      Этот Макс держал меня, как некогда Тихий Город, но вырваться из его тисков было куда сложнее. Мой маленький мирок, к которому я привык настолько, что даже жизнь в Ехо не сумела его разрушить, упорно не хотел меня выпускать: он капризничал, завлекал, обхаживал, снова и снова затягивал меня внутрь и дарил чёртову иллюзию свободы, которая была ещё хуже плена.
      — А если ты хочешь продолжать бояться высоты, то тебе придётся бояться меня.
      Проклятье. Рассуждать о собственной несвободе полезно, но только если рассуждения сопровождаются действиями по извлечению себя из несвободы. Шурфу нужен Вершитель, а не трусливая тряпка, у которой от высоты чуть сердце не останавливается. «Лучше уж я свалюсь с этой чёртовой стены», — подумал я и шагнул вперёд, пытаясь усмирить бунтующее равновесие. Равновесие истерически билось и возмущалось, интересовалось моей нормальностью, но ещё один шаг у меня сделать получилось. Третий шаг мне даже понравился: в перемещении посреди неба по узкой дорожке было слишком много фантастического, чтобы поверить в происходящее всерьёз. Но мощь неистовствующего ветра пугала.
      — Макс, это просто ветер, он ничего не сможет с тобой сделать, пока ты ему не позволишь.
      Я уже успел забыть, что Шурф относится к любителям видеть меня насквозь. Но это был не «просто ветер» — это была великолепная стихия, не обращать внимания на которую было бы расточительством. Я не хотел противостоять ей, но игнорировать тоже не хотел. У меня была другая идея: просто отдаться в её власть, позволить гулять вокруг себя, хлестать меня по лодыжкам тканью лоохи и играть с волосами. Красота этого ветра здесь не походила на обычную; это было нечто более древнее, свободное, неукротимое — первобытная сила, сохранившаяся среди облаков. Я поднял голову, вдыхая эту силу и наполняясь ею.
      — Шурф, где ты взял такой ветер? — я и сам не заметил, как легко повернулся. Понял это после того, как увидел его.
      Он шёл за мной и улыбался.
      — Просто люблю его.
      — Я теперь, кажется, тоже.
      Облака продолжали перекатываться под ногами, скрывая уходящую вниз стену. Расстояние до того места, где она терялась в их толще, по-прежнему было пугающим, но парализующий страх исчез. Я благодарно посмотрел на Шурфа: этот изверг знал, куда надавить, чтобы заставить меня наслаждаться действительностью, а не бояться её.
      — Спасибо.
      Он подошёл совсем близко.
      — Ты же понимаешь, что я сделаю всё, чтобы заполучить Вершителя? — спросил он, проводя рукой по моей щеке.
      — В этой войне со мной я на твоей стороне, — прошептал я, прикрывая глаза. — Тебе нужен Вершитель.
      — Нет, — неожиданно жёстко ответил он — так, что я даже глаза открыл. — Мне нужен ты. А вот тебе без Вершителя будет плохо.
      Воцарилось молчание. Я пытался осмыслить эту информацию и уложить её в своей голове, но она плохо укладывалась: оказывается, он затеял это безумие не для того, чтобы показать мне, на какого любовника рассчитывает.
      — Никогда бы не подумал, что буду так радоваться чьему-то намерению изменить меня, — наконец пробормотал я.
      — Почему? — удивился он.
      — Потому что до тебя никто из близких мне людей не заботился о том, чтобы мне было хорошо с самим собой.
      — Что же они делали?
      — Заботились о том, чтобы мне было хорошо с ними. Или изменить пытались для того, чтобы им было хорошо со мной.
      — Тебя никто не любил, Макс... — хмуро и непонимающе пробормотал он. — Так странно.
      «Вероятно, никто просто не смог приструнить своего Безумного Рыбника и стать тем, кем стал ты. Наверное, я сам не сумею перерасти своего Макса настолько, чтобы ответить тебе чувством, которого ты заслуживаешь. Но я постараюсь, обещаю, Шурф». Я смотрел поверх его плеча в гущу облаков. Не знаю, функционировала ли здесь Безмолвная речь, да я и не пытался ею воспользоваться, но мне показалось, что он услышал. Возможно, мне просто хотелось, чтобы он услышал.
      — Полетаем?
      Я взглянул на него: он протягивал мне руку. Предлагал спрыгнуть в оранжевую бездну просто так, наугад? Или точно знал, что гравитация здесь не действует? Я не был уверен, что меня вправду интересуют ответы. Время исчезло, в наличии пространства я тоже сомневался — существовал только он, и мне казалось, что на протяжении веков он жил во мне, заботился обо мне и берёг меня. Может быть, глупо было доверять, настолько выходя за рамки разумного, но мне хотелось хотя бы раз в жизни попробовать на вкус эту бесконечность доверия.
      — Не боишься? — спросил он, сжимая мою протянутую ладонь.
      — Не рядом с тобой, — помотал головой я.
      — Пусть так, — едва заметно улыбнулся он. — Кстати, на будущее, Макс, «рядом» — не всегда физическое понятие.
      И порыв ветра сорвал нас со стены. Гравитация здесь всё-таки действовала, но она не произвела на меня никакого впечатления! Я ничуть не боялся, хотя мы камнем летели вниз вдоль стены, которая дрожала в пространстве, то появляясь, то исчезая, будто сама не могла решить, стоит ей существовать или нет. Поток воздуха разрывал лёгкие, едва не выворачивал наизнанку, и в конце концов наши с Шурфом пальцы разошлись. Я барахтался в оранжевой пелене, пытаясь понять, получится ли у меня обмануть законы физики, если я захочу. Казалось, что мчащиеся вверх мимо меня облака никогда не закончатся и я летел уже много веков, хотя прошло, наверное, всего несколько секунд до того момента, как моё тело прошло сквозь душный и влажный оранжевый туман и я увидел далеко под собой зелёную полосу леса и горные вершины. Мы неслись прямо на них. Если бы я успел перевоспитать свой инстинкт самосохранения, знал бы, что не стоит опасаться их стремительного приближения. Но не мог равнодушно смотреть на чёрные каменные шапки на острых скалах. Собрав всю волю, я попытался ринуться ниже Шурфа, чтобы поймать его и увлечь в какое-нибудь более безопасное место. Невероятно, но моя затея почти удалась, и я успел подумать: «Неужели я могу управлять своей скоростью?», когда меня подхватили сильные руки и мы ракетой взмыли вверх, прорезая оранжевое небо. Дыхательные пути словно ножом распороли, грудь изнутри горела, и я подумал было, что никогда больше не смогу вдохнуть, как вдруг скорость резко снизилась, тёплая рука легла между лопаток — и всё прошло.
      — Делать тебе больше нечего, кроме как реагировать в лучших традициях среднестатистического обывателя Ехо, — иронично заметил Шурф.
      — Я привык к тому, что я — обычный человек, — попытался оправдаться я, всё ещё панически хватая воздух ртом и пытаясь нормализовать дыхание.
      На мой взгляд, вполне законное оправдание.
      — Отвыкай, — заявил мой невозможный спутник. — Обычный человек, придумал же...
      Я огляделся и подумал, что он прав и что моё оправдание, наверное, всё-таки не совсем законное. Мы неторопливо летели сквозь небесный простор то ли прямо, то ли вверх: я не мог уловить направление среди одинаковых огромных пушистых облаков, которые лениво проплывали мимо нас. Это походило на волшебное плавание по морской глади в полный штиль — неустанное продвижение вперёд без берега и корабля, когда одна вода поддерживает тело. В какой-то миг сливаешься с ней, забывая о своём одиночестве и беспомощности перед морем, забывая даже о себе. Но лететь было лучше. Где-то надо мной был космос, где-то подо мной — земля, а я купался в воздушном отрезке между ними, что было ещё удивительней, чем земля и космос вместе взятые. Рядом со мной летел автор пространства, и казалось, что его окружающий мир нисколько не трогает: он задумчиво улыбался и смотрел вперёд. Я любовался им — спокойно плывущим по оранжевому небосводу, удивительно подходящим этому небу, безмерно прекрасным. Он был таким же в моих снах, когда я неприкаянно носился по странным Мирам, в которые меня заносило в последние годы. Он успокаивал меня, удерживал на грани здравого смысла, не давал мне забыть о том, кто я такой и почему мне нужно вырваться из ловушки. С тёплой улыбкой он повернулся ко мне. Наверное, отлично знал и о том, что я любуюсь им вместо неба, и о том, что я думаю. Пусть знает, я и не собирался это скрывать.
      — Пойдём дальше? — спросил он.
      — Давай, — мне было почти безразлично, лишь бы он был рядом.
      — Веди, Вершитель.
      — Нет. Сам выбирай, куда ты хочешь. У тебя хорошо получается.
      И он унёс меня в очередную фантастическую грёзу, которая нашими усилиями стала частью реальности. Он с лёгкостью конструировал невообразимые пространства вокруг Города. Мой Мир превращался в самую необыкновенную сказку, по которой меня вели, всякий раз сдержанно улыбаясь моему восторгу, когда я осматривался по сторонам. А я каждый раз не мог поверить, что мне эта действительность не снится, потому что не может быть в одном человеке столько красоты, просто не может...
      Огромная скала с пещерами упиралась чёрной вершиной в лиловое небо. Тёмный камень снаружи порос золотистой травой, и скала сверкала в лучах яркой белой звезды. Мы услышали в одном из пещерных гротов журчание и вышли к полноводному, но полупрозрачному водопаду: струи воды были сотканы из водяной дымки. И я не вполне понимал, вода или воздух шумели вокруг, пока мы с Шурфом целовались под потоком.
      Корабль, сотканный из тумана: на его палубе не разобрать было, стоишь ты, летишь или плывёшь. Он лавировал среди деревьев и цветов, каждый лист и лепесток которых были сгустком то ли света, то ли цвета — я так и не разобрался до конца, а Шурф только смеялся, говоря, что это не имеет значения.
      Арки, состоящие из потоков воздуха разного цвета, плотности и скорости — они висели между деревьями, стволы которых терялись в дымчатой бездне. Ручьём стекало в горное ущелье бирюзовое небо на горизонте. Дрожали на ветру многоэтажные башни, в которых этажи переливались разными цветами и словно перешёптывались между собой. Я был уверен в том, что они могут меняться местами как вздумается и хорошо ещё, если не ласково покрывать друг друга пахучим мхом, участок которого временно оккупировали мы с Шурфом.
      Каждой частицей себя я чувствовал, что он был совершенно счастлив, материализуя эти места. И когда смотрел вокруг, искал Шурфа в линиях, в оттенках неба, в каждом ветерке, с наслаждением вдыхал воздух этих маленьких миров, в полной мере осознавая, что они — это он сам. «Никто не посмеет тронуть Мир, в котором столько тебя — не позволю», — мысленно объявил я вселенной, лёжа рядом с Шурфом на меховой шкуре посреди луга из чистейшего лунного света. Я даже не знал, кому он сделал больший подарок: Миру — удивительными местами или мне — тем, что впустил в них. Знал лишь, что никакой благодарности за них не хватит, поэтому просто безостановочно целовал его: может, он так хоть чуть-чуть поймёт, что я чувствую. И подозревал, что он понимал.
      Потеряв счёт времени, мы почти одновременно пришли к мысли о том, что пора возвращаться. Я даже не опечалился: знал, что теперь такой же мир могу создать где угодно. Поэтому мы просто молча взялись за руки и через мгновение уже стояли в зале «Кофейной гущи».
      — Где твой тюрбан, Макс?
      — Действительно нет, — растерялся я, запустив руку в волосы. — Вообще, кажется, его давно уже нет. Где-то потерял. Немудрено — в таком путешествии.
      — Путешествие тут ни при чём. Ты просто не любишь тюрбаны.
      — Не люблю, — согласился я, улыбаясь.
      Дверь «Кофейной гущи» открылась, и вошёл Франк, а за ним показались Триша и Меламори. Франк сразу подошёл к столу и перевернул часы.
      — Наговорились?
      Триша внезапно остановилась и принюхалась к воздуху. Совершенно кошачье движение: я почти видел сосредоточенно навострённые ушки. Озадаченно поведя шеей, она направилась к стойке. А я опустил глаза под взглядом Меламори, чувствуя себя виноватым. Почему бы мне сразу по возвращении из Кеттари не признаться было себе во всём, не мучить Шурфа и не морочить никому голову? В итоге теперь должен был причинить боль хорошей и ни в чём не повинной девушке.
      — Нет, — ответил Шурф Франку. — С вашего позволения, мы переместимся в сад.
      И увлёк меня туда прежде, чем я успел удивиться.
      — Макс, — повернулся он ко мне, когда мы отошли от дома, — разумеется, наша импровизированная прогулка способствовала разъяснению некоторых вопросов. И, разумеется, я прекрасно помню о твоей просьбе. Но тамошняя и здешняя атмосфера радикально различаются, и если вдруг твои приоритеты...
      Я внезапно понял, что он совсем неправильно истолковал мою реакцию на появление Меламори.
      — Не смей, — перебил я его.
      Он замолчал.
      — Не смей предлагать мне выбор и свободу от счастья, ой, прости, от себя. И что ты там ещё надумал мне предлагать. Приоритет у меня теперь один — и там, и здесь, и вообще где угодно. Этот приоритет сейчас стоит передо мной и проявляет благородство — нашёл время, — я упёрся в него ладонью. — Я, знаешь ли, тоже видел, что тебе не всё равно, с тобой я или не с тобой.
      — Конечно, мне не всё равно, — прошептал он, обнимая меня и целуя мою чёлку.
      — Вот и нечего. После всего, что я видел... — пробормотал я.
      Его губы нашли мои губы, и я ласково скользнул по ним, пытаясь договорить то, на что слов не нашлось. Шурф целовал меня так неожиданно властно и благодарно, что я понял, как он был напряжён, как боялся, что я передумаю. И мне самому стало страшно. Если бы пришлось уйти от него и никогда больше не... Я отчаянно впился в него, прижался к нему всем своим существом, безмолвно требуя, чтобы он не вздумал меня отпускать ни при каких обстоятельствах. Он с силой вцепился в меня, и это даже было бы больно, если бы я не был бесконечно счастлив такому ответу. Внезапно он оторвался от меня, и я проследил за его взглядом. Понятия не имею, как он услышал: неподвижная, на нас смотрела Меламори, и в её глазах было почти то же отчаяние, какое заполнило меня несколько секунд назад. У меня внутри всё сжалось от боли за неё и от своей вины. Шурф немного отпустил меня, но не было смысла скрывать то, что она видела. Сейчас я отчётливо понимал, кого из них я действительно люблю — и всегда любил. И Меламори это понимала. Развернувшись, она молча ушла к дому. А я повернулся к тому, кого выбрал, чувствуя безупречную правильность происходящего.
      — Исправлять ошибки больно, но это же не повод не исправлять их, — пробормотал я скорее для себя, чем для него.
      Шурф уткнулся в мою макушку лицом и замер. Спустя несколько секунд я услышал едва различимый шёпот:
      — Спасибо, Макс. Спасибо за тебя вселенной. Спасибо всем мирам, которые привели тебя ко мне.
      И я понял, как невероятно устал. Мне хотелось потеряться, исчезнуть для самого себя и найтись снова, но уже без груза представлений о правильности бытия. Правильность была одна — и она чувствовалась в каждом мгновении, в каждом действии. Единственная правильность, с которой стоило считаться, а всё остальное только сбивало. И я позволил себе потеряться — потеряться в самом Шурфе, надеясь, что однажды, вынырнув из объятий, в которых разрешил себе исчезнуть, я найду кого-то похожего на настоящего себя. А пока что просто растворился в нём и в тумане сада на грани Миров, пытаясь оставить за гранью хотя бы усталость.
      На ночь я остался на ветке любимого дерева, отправив Шурфа спать. Во мне менялось что-то стремительно и скоропостижно, я уже не мог остановить этот процесс и не собирался его останавливать. Но было тревожно, как перед всякой неизвестностью. Я к ней привык, но до сих пор неизвестность обходилась только окружающим миром, а сейчас забралась в меня самого, и я не знал, что она оставит после себя. Я чувствовал себя как пациент у хирурга перед сложной операцией на мозге. Никто не мог сказать, как пройдёт вмешательство в тонкую материю, что подопытный будет знать и помнить о себе после, кем он будет в конечном итоге. Но в глубине души я доверял своему хирургу и сдался на его милость, лёжа на толстой ветке и глядя на ленивые вихри в сером небе.
      Среди ночи мне послышался странный, непривычный звук, я даже определить его никак не мог. И на всякий случай решил проверить источник. Звук привёл в кухню, где на окне я обнаружил маленькую тёмную фигуру.
      — Меламори?
      Она подняла голову и взглянула на меня. Я понял, что она плачет — это и было тем самым звуком, который меня встревожил.
      — Я так хотела, чтобы ты любил меня, — прошептала она.
      «Мне было с тобой хорошо, ты замечательная девушка», — хотелось сказать ей, но я не видел в этом смысла. И какой-то другой голос в голове ответил иначе: «Разве сочетание слов «хотеть» и «любить» имеет что-то общее с любовью?» «Тебя никто не любил, Макс... Так странно», — вспомнился удивлённый шёпот Шурфа.
      — Но куда уж мне тягаться с безупречным Шурфом.
      «Разве дело в его безупречности? — удивлённо нахмурился я в своих мыслях, пытаясь понять, а в чём, собственно, дело. — Он знает о вечности. О невозможности. А ты просто хочешь знать...»
      Меламори повернулась ко мне. Обиду от вынужденной потери, боль, обречённость излучала эта хрупкая фигура. Она покачала головой, глядя на меня.
      — А меня ты никогда так не целовал, Макс, никогда! Никогда!
      Её голос на мгновение превратился в пронзительный крик, нечеловеческий клёкот, или мне так казалось? Передо мной стояла обычная девушка и говорила своим звонким голосом. Или это была кричащая, пикирующая птица, требующая от виновника своего горя расплаты за вину? Две реальности не могли договориться о том, какая из них должна показаться, а какая — скрыться от моих глаз. В первой была сплошная удушающая тишина, а во второй в тёмном предрассветном небе то ли девушка, то ли птица что-то кричала вечности.
      Неожиданно на месте девичьей фигуры на окне появилось сказочное создание в знакомом до боли оперении — буривух. Спустя мгновение птица расправила крылья и вылетела в открытое окно. А мне продолжал мерещиться резкий металлический крик, такой тембр был только у буривухов: «Никогда! Никогда!»
      В кухне стояла полная тишина — это я понял задним числом. Попытался прогнать оставленный Меламори след, опасным наваждением витавший в воздухе. Взглянул на серый прямоугольник неба, которое продолжало отрешённо играть воронками ночного воздуха. Небо пустовало. Я развернулся, не глядя больше ни на какое небо и не думая больше ни о каких птицах, отправился в комнату Шурфа и решительно забрался к нему под одеяло. Хватит с меня впечатлений на сегодня, мне требовался покой. Покой сонно пробормотал:
      — Макс? Тебе наконец-то стало твёрдо на ветке?
      И закинул свою тяжёлую руку мне на спину.
      Я почти сразу уснул и крепко проспал до позднего утра.
      Никто не удивился, когда мы с Шурфом появились из его комнаты вместе, как будто ушли туда вечером рассказывать друг другу истории и случайно заснули. Только Триша встрепенулась, расставляя чашки и обнаруживая, что держит в руках лишнюю:
      — А где Меламори?
      — Улетела, — отозвался я.
      И снова никто не задал ни одного вопроса. Триша просто отнесла чашку обратно за стойку и вернулась к нам. На её лице пробегало чуть настороженное выражение, отрешённость и внимательность одновременно. Я улыбнулся, глядя на неё: кошка кошкой. Она метнула на меня быстрый любопытный взгляд и тоже улыбнулась, посмотрела на сидящего рядом со мной Шурфа. Он с интересом слушал Франка, рассказывающего о необычных посетителях, и задумчиво щурился.
      — Что-то хорошее происходит, — пробормотала она. — Вчера заглянула такая сильная любовь и до сих пор не уходит. Я думала... А впрочем, какая разница, что я думала... — смутилась она, увидев, что внезапно стало тихо и все взгляды обратились к ней.
      — Хочешь узнать истину — озадачь кошку, — усмехнулся Франк. — Сам часто пользуюсь этим способом.
      Триша смущённо ускользнула за стойку, и Франк отправился за ней. Шурф посмотрел на меня.
      — Между прочим, предсказания кошек считаются наиболее ценными в истории ясновидения, — он помолчал, легко улыбаясь краешком губ в ответ на моё растерянное выражение, видимо. — Мне сейчас нельзя надолго покидать Ехо, Макс. Сотофа какое-то время присмотрит за Иафахом, но не следует взваливать на неё больше, чем необходимо. Я сегодня вернусь туда.
      А я уже знал, какой вопрос последует за этой фразой, и затрепетал от тихого счастья.
      — Вернёшься со мной?
      — Вернусь.
      Остаток завтрака прошёл в уютном молчании, а потом мы разбрелись по Городу. Не знаю, куда и зачем отправился Шурф. Возможно, ему хотелось пообщаться с Городом наедине, а моё присутствие его отвлекало, а возможно, у него были другие планы — чёрт разберёт, что творилось в его голове. У нас были дни, месяцы, годы, чтобы гулять вдвоём по Городу, по этому Миру и вообще где мы захотим, поэтому я не собирался мешать ему. Мне самому хотелось побродить напоследок в одиночестве, попрощаться с Городом и поблагодарить его за приют. Смешно благодарить собственноручно созданный Мир, но, с другой стороны, всё, что хочется благодарить за приют, в какой-то степени создано собственноручно. Поэтому я не стал удивляться своему желанию, а сделал самое разумное, что можно делать с желаниями, — пошёл его исполнять.
      На поверхности реки плясали разноцветные солнечные зайчики. Казалось, что они — не отражения света, а самостоятельные существа, резвящиеся на водной ряби вполне осмысленно. Я бы не удивился, если бы так оно и было.
      — Видишь, как хорошо всё сложилось, — прошелестел знакомый голос рядом.
      Я встряхнулся, пытаясь опомниться и понять, кому принадлежит этот донельзя странный, но безмерно знакомый голос.
      — Теххи!
      Она появилась из воздуха. Я был бы рад сказать, что материализовалась, но нет: она оставалась воздухом, который принял очертания Теххи. Она улыбалась как-то особенно легко, люди так не умеют. Наверное, так улыбаться может действительно только воздух или ветер. Я обдумал её приветственную фразу, и меня осенило:
      — Ты знала.
      — Я надеялась, что вы с Шурфом когда-нибудь догадаетесь обратить друг на друга внимание, — осторожно ответила она.
      Вот как, Макс: себя обмануть получилось, а её — нет.
      — А почему не отправила меня к нему, когда я пришёл сюда за тобой?
      — Потому что ты тогда был слишком поглощён своим горем, мои рекомендации тебе были бы — как реке дождь.
      Я смущённо уставился на реку. Явно где-то была напечатана инструкция по пониманию и применению меня, и они все её прочитали. Небось ещё и друг другу цитировали.
      — А во второй раз, в саду?
      — Мне показалось, что у вас что-то с Меламори, — пожала плечами Теххи. — Признаться, я здорово удивилась, но не стала вмешиваться, не по нутру мне вмешиваться в чьи-то судьбы.
      — Да ничего у нас с Меламори... И ничего не было... Никогда.
      — Мне тоже всегда так казалось. Не та у неё судьба.
      — На самом деле... Как ты сказала мне тогда? Плохо, что ей так больно.
      — Плохо. Но тебя это не касается, ты и сам это знаешь. Сосредоточься на Шурфе: он нужен тебе, а ты нужен ему. Меламори сама свою судьбу выбрала.
      — Как это «выбрала»?
      — Отвергла однажды Мелифаро, — Теххи улыбнулась, увидев мою озадаченность. — Он когда-то любил её и мог многое ей дать. Стражи — они, знаешь ли, особенные. А ей показалось, что он слишком молодой и глупый для неё. Вот и появился ты — могущественный и загадочный, тот ещё подарочек: взял и влюбился в Шурфа, а с её помощью отвлечься решил. Всё закономерно, Макс, — она усмехнулась. — Но, вообще-то, я не посплетничать с тобой о твоих коллегах пришла.
      — А зачем?
      — Попрощаться. Я исчезаю из этого места.
      — Почему? Куда?
      — Не знаю, в моём распоряжении вселенная. Этот город и весь этот Мир теперь ваши с Шурфом. А я, как уже сказала, не люблю вмешиваться.
      — Я тебя больше никогда не увижу, да?
      — Может, и увидишь, ты же у нас непредсказуемый, — усмехнулась она и внезапно посерьёзнела. — Ты Шурфа береги. Угораздило же его с тобой связаться.
      — Его угораздило? — возмутился я.
      — Ну не тебя же. Шурф куда чувствительнее тебя, толстокожего Вершителя, у которого любовь только с Истинной магией. Умножай свои чувства на шесть — получишь чувства Шурфа. Поэтому береги. Хочу посмотреть на вас лет через пятьсот. Невероятное, должно быть, будет зрелище. Даже представить не могу.
      Лёгкий ветерок закружился вокруг меня, растерянно осмысляющего слова Теххи.
      — Я исчезаю, Макс, — прошелестела она. — И так слишком долго держалась. Будь счастлив, пожалуйста. И сделай счастливым его.
      Ветерок вместе с Теххи рассыпался на миллионы потоков и умчался, а я остался стоять один в смятении и замешательстве. У представителей этого семейства было одно замечательное свойство: они выбивали почву из-под моих ног, но делали это так аккуратно, что шатался я только в первые пару мгновений, а потом стоял на земле ещё твёрже.
      Береги его.
      «Шурф, ты где?» — решил воспользоваться я Безмолвной речью.
      Он мгновенно отозвался:
      «Не могу назвать тебе точные координаты, но возле странного здания янтарного цвета у реки. Смотрю на разноцветные солнечные блики на воде и думаю, что тебе бы они понравились».
      Я совсем не удивился, когда увидел по ту сторону реки дугообразную постройку янтарного цвета.
      «Они мне понравились. Видишь дерево с блестящими листьями на противоположном берегу? Из-под него они отлично видны, — я умолк на мгновение. — Мне тут наказали быть счастливым и сделать счастливым тебя».
      «Да? Ну, поднимайся на мост, значит. Я тоже сейчас поднимусь».
      Я немедленно отправился в указанном направлении. Он шёл навстречу — лёгкий, свободный, и всё окружающее пространство резонировало с той сдержанной и бесконечной радостью, которую он излучал. Листья на деревьях серебрились на солнце и трепетали, складывались в причудливые узоры. Блики на воде организовались в хоровод и кружили на поверхности нестройным овалом. Даже металлические перила моста не холодили пальцы — наоборот, они как будто задались целью стать самым приятным на ощупь материалом в мире. Я улыбнулся, думая, что они так благодарят меня, — и внезапно понял, что не так уж далёк от истины. Мир завершал своё формирование, набираясь силы, которая сейчас била во мне через край. Мой внутренний восторг, беспредельная радость, от которой вздрагивало сердце и которую я сам едва осознавал, заполняли последние пробелы в почти сложенном пазле моего фантастического детища. За этот небольшой отрезок времени — нашу с Шурфом вечность — неопределённая, покладистая, беззащитная реальность, нуждающаяся в долгой и кропотливой работе, превратилась в завершённый, полноценный Мир. И сейчас он благодарил меня за то, что я сделал его именно таким — сверкающим, сильным, солнечным, полным красок и запахов, полным радости и любви. Но Мир был не совсем прав: не только я его таким сделал.
      Я взглянул на приближающегося Шурфа.
      Без тебя бы этот Мир не появился, Шурф. Ты был его соавтором с самого начала, ты уже расцветал во мне, когда я вышел за ворота Кеттари. Никогда я сам не сумел бы сотворить такую гармонию, такое стройное единство. Мой Город был бы беспорядочным, хаотичным и, наверное, даже опасным, если бы не ты. Твои фантазии, в которых мы прятались от времени, — лучшее тому доказательство. Вряд ли Мир согласился бы материализовать их, если бы не знал заранее твою руку, если бы не знал, сколько красоты в тебе таится.
      Он поймал меня в свои объятия, не отводя взгляда и улыбаясь той прекрасной улыбкой, от которой давным-давно на Тёмной стороне у меня дрогнуло сердце.
      — Слышишь, как Мир ликует? — шепнул я, чувствуя, как всё вокруг разделяет с нами эту щедрую, бесконечную, неделимую любовь.
      — Он поёт тебе прощальную песню.
      Шурф слышал — это была ода юности, которую поёт птица, раскинувшая огромные, могучие крылья у родного гнезда. Она уже и в гнездо не помещалась, и ветви стонали под напором её молодости и силы, но трель светлой радости оглашала весь окружающий птичий мир. И не могла она улететь, не допев её до конца.
      А я крепко сплёл пальцы с пальцами Шурфа, прижимаясь руками к его рукам, плечами к его плечам — глаза в глаза, душой к душе, а любовь была одна на двоих — так её гораздо больше, чем в двух сердцах по отдельности. И не я отпускал свой Мир — мы вдвоём отпускали птицу из нашего гнезда в бескрайнюю даль, не беспокоясь о ней: могущества в ней было достаточно для чего угодно. Её прощальная песня звучала победоносно и торжественно, и я неожиданно понял, что для нас она не прощальная: она приветствовала нас на пороге нашего нового Мира. Только на этот раз ему никакие материальные пространства не были нужны — была нужна разве что вечность для нас двоих.