Перед проповедью

Подобные мероприятия временами вводили в легкое смятение, но Кенни ответственно присутствовал на проповедях, слушая и наблюдая, и в то же время понимая, что переизбыток благодати, наполняющий чистый дух его короля, никак не может протиснуться меж крепко сжатых тисков его собственной души. Кенни нужны годы, чтобы очиститься, а еще больше — чтобы осознать необходимость в очищении, покаяться в совершенных грехах. Редко он приходил в храм без необходимости, но все же приходил, пытаясь в тишине и единении хоть на мгновение уловить всю полноту уже произнесенных здесь ранее слов, что в каменных стенах отражались глубоким эхом, повторяясь друг за другом и проникая в сознание как вбиваемый в голову кол под ударами молотка. Разнотонные витражи преобразовывали солнечный свет в потоки красного пламени, переливающиеся в прикрытых светлых глазах короля подобно очищающему огню. Кенни не чувствовал уколы совести и, при всем желании, не мог покаяться. Но Ури и не настаивал. Ури говорил, что прошлое не имеет никакого значения, главное лишь настоящее и то, что в настоящем мы делаем для будущего. Кенни устраивал такой расклад. Соглашаться с Ури было несложно. Его истина — проста и очевидна. И, безусловно, правильна во всех смыслах. Но следовать этой истине Кенни не мог. Абсолютный контроль над своим телом и душой, отказ от повиновения своим внутренним демонам и эгоистичным порывам своей искаженной, доведенной до бесоподобия сущности — совсем, совсем не просто. Кенни не мог отделаться от страха голода, болезни и смерти. Он не мог отделаться от взявших верх над его душой животных инстинктов, вселившихся в него еще давно, когда в, казалось бы, совершенно цивилизованном человеческом мире ему пришлось столкнуться с адскими созданиями, поставивших его на колени и пробудившие демоническую силу, что и позволила ему выжить. Кенни не мог думать о пощаде и милосердии, когда был голоден и холоден, как умирающая от пожирающих изнутри паразитов собака. Но и сытый в тепле он не мог отделаться от ставших столь привычных чувств ненависти, не мог перестать томить себя ожиданием подвоха и предательства, и «любовь к ближнему» оставалась до того мистической, что временами хотелось плюнуть на все попытки что-то изменить. Затем он снова приходил в храм, пока никого не было, и стоял на месте, где стоял Ури во время проповеди. Смотрел наверх и ловил чистый солнечный свет, становящимся божественным вздохом, проходящим сквозь золотую решетку в высоком потолке. На тонких узорчатых прутьях свет переливался подобно звездному блеску — не менее далекий и не менее холодный, чем сами звезды. Небесное тепло оставалось для него непостижимым. — Как ты это делаешь? — спрашивал Кенни, как бы между прочим, как будто это уже спрашивали сотни людей и не раз, а он лишь еще один среди них, любопытных, но не более. Ури стоял на грани притвора и смотрел на Кенни, мягко улыбаясь. — Как я делаю что? Не ответив, Кенни покинул свет и перехватил Ури под локоть, потащив за собой. Каменные стены храма ледяные и ничем не отличаются от подземельных катакомб. Кенни чувствовал это ладонями, которыми оперся, закрывая собой Ури, погружая его в холодный мрак собственной тени, и его дыхание подобно тем горячим парам, что густым туманом источают регенерирующие раны на теле титана. Воздух между ними нагревается, но отнюдь не из преисполняющийся благодати, хоть Ури остается также спокоен и терпелив, а Кенни — неисправно одичалым и не поддающееся дрессировке животное, что продолжает сбегать в лес, сколько его не корми. Но и возвращается, привыкший к теплу, полюбивший ласку — даже такая сдержанная и невинная, как поглаживающие мягкие пальцы по щеке, пробуждают в Кенни только один знакомый ему рефлекс. Ури хотелось вдавить в стену, разодрать на куски, сожрать с потрохами. Хотелось заставить его задыхаться от стонов и царапать ногтями каменную кладку на полу до крови на пальцах. Лишить смысла все его слова, произнесенные здесь, осквернив чужие губы. Кенни хотел отобрать хотя бы каплю той святости, что была ему недоступна, сравнить Ури с собой, пробудить в нем такого же зверя, что и тот, что сдирал с него брюки и расстегивал рубашку, слабо заботясь о чистоте и удобстве. Но Ури терпел боль и грубость, выслушивая похабщину, что Кенни шептал ему на ухо: — Нравится, когда трахаю тебя, да? Опираясь горячим лбом о холодную стену, Ури прикусывал губу, чтобы сохранить тишину. Слабо сдерживаемые чужие вздохи и ощущение неправильности всего происходящего только сильней заводили, и Кенни вбивался в чужое тело, до крови прокусывая оголенное плечо, злясь на то, что следы быстро исчезнут и что он в принципе не сможет оставить своего следа на чужой коже, пометить тело Ури, как свою собственность. Кенни развернул его к себе, чтобы взглянуть в замутненные похотью глаза, что обычно наполнены ангельской благодатью, но видит все то же умиротворение, все то же душевное тепло, не запятнанное дикостью и безумием, которыми Кенни одержим до потери сознания. Ты на всех так смотришь? — спрашивает про себя Кенни, сжимая чужое горло цепкими пальцами. Его бьет дрожь от истомы и ревности, ему кажется, будто он подыхает, и колотящееся как бешеное сердце обжигало изнутри, раскаленное адским пламенем, и Ури целует его в мокрый лоб, как ребенка, бьющегося в лихорадке. Любовь к ближнему, милосердие… на проповеди эти слова из уст Ури звучат также, как обычно — до мистики невинно, несмотря на то, что из этих же уст пару минут назад вырывались хриплые полустоны, что заглушала чужая ладонь. Будто и вовсе ничего не случилось — только едва заметные пятна грязи на рясе подтверждали реальность произошедшего. Род Рейсс стоял позади брата, и Кенни чувствовал на себе его полный ненависти взгляд за осквернение святого образа в храме божественного. Но Кенни не чувствовал укоров совести, ему не хотелось покаяться. Он бы сделал это снова. И снова. И снова.