Кошмары, или Призраки живут в голове

— Дай мне поймать тебя, Макс! Дай мне запечатлеть тебя, Макс! — кричит до боли знакомый голос. — Не прячься! Белый круг света на полу дрожит и вьётся вокруг меня, в паре миллиметров от ног. Я замираю и всем телом прижимаюсь к белой стене. Она шершавая, холодная, и отколупавшаяся краска царапает мою щёку до крови. Ноги подкашиваются, подворачиваются, колени беспомощно подгибаются под моим ставшим непомерно тяжёлым телом. В голове единственная мысль, безмолвный крик отчаяния: — Нет! А вокруг лабиринт, бесконечный лабиринт из белых стен и чёрной земли под ногами. Освещаемый только светом фонарика, миллионов фонариков в руках миллионов Джефферсонов. — Зови меня Марком, — говорит он. — Хочешь ли ты провести всю жизнь в моей «тёмной комнате»? — говорит он. Тусклый сиреневый свет маяка ерошит мои волосы. — Я люблю вас, мистер Джефферсон, — шепчут мои губы, а я в ужасе не могу управлять ими. Я припадаю к стене, сползаю вниз, обессилившая, безразличная ко всему. Белое пятно выхватывает меня из темноты. — Макс, — ласково шепчет, кричит этот голос. Перемотать, перемотать, перемотать. Ты должна перемотать, Макс! Перемотай! Я поднимаю руку и мотаю время назад, как плёнку в старой кассете. До кружащейся головы, дрожащих рук, до потери сознания… Свет фонаря выхватывает из мрака мой силуэт на фоне белой стены. — Нет! — кричу я из последних сил. – Нет, нет, нет! — Тише, Макс, — шепчет Хлоя, обвивая руками моё покрытое холодным потом тело. — Это кошмар, всего лишь кошмар. Всё плохое позади. Я утыкаюсь носом в её мягкие волосы. Позавчера они стали кислотно-жёлтыми, но в темноте этого не видно. — А всё хорошее впереди, да? — шепчу я с вымученной улыбкой. Я знаю, как она заканчивает эту фразу, ведь я слышала её сотни и сотни раз. Хлоя тихо кивает и сжимает меня, дрожащую, своими худыми руками. Я засыпаю у неё на груди тревожным, беспокойным сном. Передо мной лань, призрак лани. Она невидимой тенью проскальзывает мимо и растворяется в дожде, хлещущем по лицу и рукам, растворяется в ветре, порывами сдувающим меня с тропинки. Везде стихия, везде смерть. На меня катятся брёвна. Они неотвратимой волной настигают меня, и мне некуда бежать от запаха сырого дерева, от запаха собственной крови… Я кричу, срываю горло, но за шумом мириад дождевых капель я не слышу саму себя. Мир стремительно теряет краски, а я могу думать только об одном. Перемотать, перемотать, перемотать. Сделай это, Макс, ну же! Перемотай! Я карабкаюсь по деревянному настилу в гору, сбиваясь с пути и не в силах поднять глаза на возвышающуюся груду маяка. Его холодный свет описывает круги, освещая верхушки сгибающихся под непосильной ношей урагана елей. Я вижу утёс словно со стороны. Верхушка маяка, как в «слоу мо» в старых музыкальных клипах, отламывается хрупкой тростинкой и летит на меня… На ту хрупкую фигурку на утёсе. Я кричу, страшно кричу и слышу, как кричит она, погребённая под тоннами бетона и железа. Я подскакиваю на кровати и тяжело дышу. В уютной темноте спальни можно различить комод и висящие над ним фотографии в блестящих рамках. Мы с Хлоей в Провиденсе. Мы с Хлоей в Нью-Йорке. Мы с Хлоей в Чикаго. А вот и Хлоя, живая, родная, бесконечно любимая, обнимает меня за плечи. — Не думай об этом, — шепчет она, обжигая дыханием ухо. — Я с тобой, я рядом. Я бессильно опускаюсь обратно на примятую подушку. Страшно хочется забыться и уснуть без сновидений. Я стою на крыше академии, и небо надо мной плачет. Повсюду серые тучи, серая крыша, серый дождь. Цвет моей жизни, думаю я с мрачной иронией. Хотя для всего этого совсем нет времени, потому что на краю застыла Кейт. Бледная, худая, и вся её фигурка, кажется, способна опрокинуться от малейшего дуновения ветра. Я подкрадываюсь, ближе и ближе. Она машет рукой и что-то говорит, но я ничего не слышу. — Не надо, Кейт! — хочу крикнуть я, но лишь по-рыбьи открываю рот. Я тяну к ней руки, я хочу остановить её, обнять, сказать, что мы подруги, но не слышу сама себя. Все звуки на свете словно выключились, и даже стука капель по железу крыши не слышно. Кейт делает один шаг, бесшумный и безумный шаг. Я замираю, не в силах шевельнуться, хочу бежать к краю, но не могу. Я словно прилипла к одному место, словно меня всю сковало судорогой страха. Я лишь провожаю глазами тело, скрывающееся за оградой крыши. Все звуки возвращаются разом и смешиваются в отвратительную какофонию. Плач, смех, слёзы, крик, механический стук дождя. Перемотать, перемотать, перемотать. Я не могу. Кровь из носа, перед глазами всё мутнеет, я отступаю назад и падаю вперёд, вниз, вниз… Мой труп на газоне — труп Кейт Марш — моя самая ужасная на свете ошибка. Перемотать, перемотать, перемотать. Едва ли я могу это сейчас. Остывающими изломанными руками и спиной я чувствую под собой мятую влажную траву и вязкую слизь размокшей земли. Где-то там, наверху, на самой крыше, у края стою я. Я уже не в силах спасти и не в силах спастись. Я лечу, и сырой от дождя воздух подхватывает меня в свои объятия. Мне никогда в жизни не было так хорошо. Я снова спрятана от мира в руках Хлои, снова тяжело дышу ей в плечо. Осознание всего, что было, накатывает волной цунами. Но я в объятиях, которые не хочется разрывать. Хлоя нежно трётся об мою щёку носом, улыбается и осторожно касается пальцами лица. — Я люблю тебя, — без слов говорит она. — Я тебя тоже, — шепчу я севшим голосом. За окном облака освобождают луну из своих оков. Хлоя в моих руках тает. Она лежит в своей постели, парализованная, с этой отвратительной штуковиной на горле. — Я хочу, чтобы этот день стал последним моим воспоминанием. Ты понимаешь, о чём я? Я не понимаю, не могу и не хочу понять. Что же ты говоришь, Хлоя? — Да, — отвечаю я и киваю. Она говорит и говорит, и её голос дрожит, а в глазах на смену высыхающим слезам приходят новые. Я чувствую себя как в невесомости. Вся комната словно плывёт передо мной, моё тело становится лёгким-лёгким, и руки сами делают то, что должны. — Не забывай обо мне, — шепчет она срывающимся голосом, такая близкая, но уже такая далёкая. — Я люблю тебя, Макс. Увидимся. Улыбается в последний раз и закрывает глаза. Я знаю, что всё сделала правильно, но в кружащейся голове одна мысль. Перемотать, перемотать, перемотать. Несмотря на слёзы, застилающие глаза, я всё пытаюсь сфокусироваться на той злополучной фотографии в открытом альбоме. Но я отвлекаюсь, не могу, не могу думать, что альбом лежит на коленях моей мёртвой подруги. Моей убитой подруги. Я вспоминаю, как давным-давно, лет сто назад, мы забрались на маяк. Как готовили пирожные в тесной кухне дома Прайсов. Как гуляли по пляжу совсем детьми, и он казался нам бесконечным, как и вся наша дальнейшая жизнь. Ещё не поздно всё исправить. Я фокусируюсь на фото. Перед глазами чёрные пятна, красные блики, золотистые вспышки, и я проваливаюсь в прошлое… Или в будущее, потому что я просыпаюсь на своей — на нашей — огромной мягкой кровати в уютной квартирке на окраине Сиэтла. На подушке, впитавшей все мои кошмары и все мои беззвучные слёзы с тех пор, как мы переехали сюда. А рядом со мной человек, ради которого я совершила столько глупостей, столько ошибок, столько подвигов, и которого люблю с каждым днём всё больше, — моя Хлоя. Она скажет, что всё хорошо, а если и нет, то обязательно будет. Я знаю все её слова наперёд и хочу слышать их снова и снова. Хочу слушать звук её голоса целую вечность. Она бормочет милые глупости и поправляет на мне сбившееся одеяло, а я снова проваливаюсь в свой персональный ад. Я сижу, привязанная к стулу, и лишь эпилептически дёргаюсь в тщетных попытках освободиться. Мои руки и одна нога накрепко примотаны изолентой. Я фокусируюсь на фотографии. Мистер Джефферсон, мистер Зови-меня-просто-Марком, этот как всегда безукоризненно стильный хипстер-психопат, что-то говорит мне, но я его не слышу. Я фокусируюсь на фотографии. Я ослеплена вспышками. Мои веки набухли и посинели, а глаза почти ничего не видят. Голова тяжёлая от наркотика, и мысли едва ворочаются в ней. Я лежу на полу и могу лишь вяло пошевелиться или простонать что-то нечленораздельное. Подо мной белый пол, вокруг серые стены. И бесконечные вспышки. — Не двигайся, Макс. — Ты моя лучшая модель, Макс. Я фокусируюсь на фотографии. Передо мной блестящие глаза сумасшедшего за квадратами очков. Его руки поворачивают мою шею, и артерии касается ледяная игла. Я холодею, и под одеждой проступает холодный пот. Неужели всё, Макс? Все мечты, все стремления, все твои желания и надежды… Ничего не останется после, лишь чёрно-белые портреты. Макс на полу со связанными руками. Макс, привязанная к стулу изолентой. — Сделайте мой последний снимок, мистер Джефферсон. Вспышка. Я просыпаюсь. Ослепшие глаза долго не могут привыкнуть к приятной темноте потолка. Надо мной нависает Хлоя. Её непривычно жёлтые волосы ярко выделяются на фоне белого прямоугольника окна. Глаза блестят. От слёз или нет, я не пойму. В них отражается бледная луна. Моя Хлоя наклоняется и легко касается своими губами моих. Её влажные ладони скользят по моим плечам, даря нежность, ласку, такой недостижимый покой. Я дрожу и только сейчас понимаю, что плачу. Слёзы текут и текут, горячие, солёные, и я не могу их остановить. Я снова стою на обрыве, под маяком, и трусливо прячу лицо в плечо Хлои. Пожертвовать Аркадией Бэй. Здесь, перед лицом стихии, разрушения, смерча, я ещё не знаю, сколько будущих ночных кошмаров в этом выборе. Я стою и трусливо прячу лицо, боясь смотреть, как там, внизу, гибнут все, кто мне дороги, кроме одного единственного человека. Я не могла решать, не я, только не я! Но я решила. Куртка Хлои мокрая от дождя и моих слёз, а я даже не способна взглянуть на то, что я натворила. Я чёртова эгоистка! — Ты чудовище, Макс, чудовище, — отвечаю я сама себе, и мой голос сливается с воем бури. — Ты кто угодно, но только не эгоистка. А смерч идёт на городок, взметая в воздух дома, машины, тела. Что же я натворила, Хлоя? Что же я натворила ради тебя? Ты была права, все они там, внизу, заслуживают жить гораздо больше, чем… Нет, не чем ты. Чем я. Я во всём виновата, я, я одна. Но у меня не хватает даже сил взглянуть на разрушенный город моего детства. О нет, Хлоя, не гулять нам больше с тобой по бесконечному пляжу. Не пойти мне с Уорреном в кино. Не поесть фирменных блинчиков Джойс. Не поругаться с Викторией из-за какой-нибудь досадной мелочи. А я всё ещё надеюсь, что кто-то спасся. Я еду на развалюхе Хлои прочь, прочь от этих развалин, от всего, что было мне так дорого, от всего, что поглотили смерть и разрушение. Мы тормозим под помятой табличкой с надписью «Добро пожаловать в Аркадия Бэй» и занимаемся любовью. На заднем сидении машины, страстно, неловко, безысходно, в первый, но словно в последний раз. Я говорю Хлое, что люблю её, и я не могу врать после всего, что я сделала ради неё, из-за неё. А я ведь маньяк не лучше Джефферсона. Я поражаюсь своему истерическому смеху, раздающемуся в темноте. Я мучаю не только себя, но и самого близкого мне человека. Но Хлоя ведь ни в чём, ни в чём не виновата. Я плачу, уткнувшись в её плечо, прямо как тогда, у маяка, и смеюсь тихими и страшными всхлипами, а она всё шепчет: — Ты справишься, моя Супер Макс. Ты сильная. Прошло два года, и впереди у меня целая огромная, бесконечная жизнь.