miles away

Выжившую Ник находит только под вечер в "Скамье запасных". Она обещала помочь ему разобрать старые дела, но он и не надеялся на это, конечно. Нет, Мэй хорошая, Мэй часто ему помогает, только не сегодня, сегодня третье января, сегодня на улице промозглый холод и пыль, и все снова пошло не так. Третье января - день рождения мужа Мэй, и Ник избегает даже мысленно называть его "мертвым мужем Мэй". - Выпьешь со мной? Ник пожимает плечами. - Ты же знаешь, Мэй, я не пьянею. Мэй хмурится, смотрит зло из-под челки, отталкивает стакан с остатками водки, едва не опрокидывая. - Тогда забери меня отсюда, мне не нравится здесь всё. Ник грустит, насколько умеет грустить, его грусть - случайно вызванный метод в классе его потертой памяти, call then repeat, его грусть похожа на пыльный целлофан поверх и без того неприглядного вечера. - Я хочу домой, Ник, - говорит Мэй почти жалобно. - В Сэнкчуари? - Нет, Ник, домой. Мэй чертовски пьяна, Мэй даже во всей своей дурацкой броне совсем не кажется тяжёлой, когда он берет её на руки и несёт к себе в агенство - больше некуда. Ник вглядывается в карту тоненьких голубоватых вен на её закрытых веках. Все это чудовищно типичная история, думает он, я хотел бы помочь, но помочь не могу, оба мы здесь на равных, оба одинаково застряли в этом жутком и печальном мире, похожем на пустой ресторан на рассвете - вечеринка закончилась, все разошлись, остался только мусор на полу, грязный серпантин, конфетти и липкие винные лужи; я вижу и знаю тебя всю, Мэй, я тебя, осмелюсь сказать, чувствую, ты же знаешь, я не всегда был железным - да какое там, я и сейчас только на словах железный, а на деле, когда ты плачешь, как сегодня, у меня как будто мыслительные процессы в голове крашатся один за другим, потому что вместо них - одно сострадание; Мэй, с какой бы радостью я отвёл бы тебя домой, в твой настоящий дом, обнял бы у порога на прощание, постоял бы ещё минутку, посмотреть, как в освещённом окне гостиной за чистыми шторами в цветочек появится твой силуэт, потом твой муж поднимется с дивана и обнимет тебя; я постоял бы ещё пару секунд, ровно столько, чтобы наблюдение не успело стать постыдным любопытством, а потом развернулся бы и сам бы пошёл домой к невесте, она ведь тоже ждёт и волнуется; только некуда мне идти, Мэй, и тебя отвести некуда, нет у меня ничего, кроме этой паршивой комнатки со скрипучей довоенной кроватью и продавленным матрасом, чтобы в очередной раз уложить тебя здесь спать, пьяную и заплаканную, а самому сидеть до рассвета, курить, не чувствуя вкуса сигарет, и смотреть на тебя; знаешь, Мэй, я хотел бы уметь спать, чтобы хотя бы ненадолго этого всего опостылевшего не видеть, знаешь, Мэй, будь всё по-другому, я бы тебя никому не отдал, даже твоему собственному мужу, будь у меня руки, которыми не стыдно обнимать шикарных женщин, а ты, дорогая Мэй, ты ведь шикарная женщина, даже в этой шипастой уродливой броне, даже с тусклыми от пыльных бурь волосами, даже с этими обкусанными ногтями - у тебя ведь пальцы художницы или учительницы фортепиано или машинистки, знаешь, Мэй, я посмотрел бы на тебя такую - в выглаженном голубом платьице, носик припудрен, сидишь в уютной конторе, стучишь по упрямым клавишам печатной машинки, улыбаешься новенькому золотому колечку на своём наманикюренном безымянном; ты вообще видела печатные машинки, Мэй, или уже не застала? Да не важно. Спи. Что же с нами стало, Мэй?