Кошак

Он, как и всегда, нервный. Злой и нервный. Стоит у окна, не оборачиваясь, а я смотрю на длинные тонкие пальцы, выстукивающие по стеклу какой-то рваный ритм. Это завораживает, наверное, я могу вечно смотреть на то, как он выстукивает какой-то ритм, особенно, когда он совпадает с биением моего сердца. - Ты меня любишь? – спрашиваю я, хотя заранее знаю, что он никогда не скажет мне "да". Злая и вполне ожидаемая усмешка в отражении: - Я тебя ненавижу, легавый. И ты это знаешь, не так ли? Я включаю светильник на стене. Смотреть на его силуэт на фоне освещенного огнями реклам города занятно, но мне уже наскучило сидеть в темноте, этого хватает на работе, когда приходится сидеть в машине, скрючившись, мысленно ругать все и глотать осточертевший кофе, пытаясь хоть как-то забить сонливость. - Какого черта ты делаешь? Он оборачивается, опираясь задницей о подоконник. Дворовый кот на фоне дождя, рассерженно шипящий и выгибающий спину – первая ассоциация, которая у меня срабатывает. Дешевая серая майка с полустертым рисунком, драные белесые джинсы. Взъерошенные темно-русые волосы. Злые серые глаза. Серебряная серьга в левом ухе, мой подарок, между прочим. Единственный, который он согласился взять безропотно. - Жрать будешь? – небрежно спрашиваю я, ставя на стол пакет с купленными в ближайшем магазинчике консервами. Второй пакет я уже разобрал и распихал по холодильнику его содержимое. Остались только эти жестяные банки, для него же и купленные. Кошачий корм, ха-ха. Он как-то обмолвился, что обожает все в банках: рыбу, мясо, овощи, каши. Я покупаю ему то, что он любит, себе готовлю отдельно. Или он мне готовит, что происходит чаще всего. Еще ни разу не отравил, хотя я бы не удивился. - Буду, - он уже стоит, подпирая стенку напротив мойки. Я швыряю в него банкой сардин. Он не успевает среагировать вовремя и перехватить ее, в итоге получает рассеченный лоб. Я внутренне холодею и сразу же дергаюсь к нему. - Ебанутый придурок, - спокойно сообщает он мне. И сползает по стене на пол, есть свои консервы, благо, что открываются они без помощи ножа, достаточно потянуть за язычок. Ест он руками, специально, чтобы меня позлить, чувствует, что сегодня у меня благодушное настроение, так что можно пофыркать, позлить меня, показать свой паскудный характер. Я про себя думаю, что сегодня я действительно ему это позволяю, но рану обработать все-таки придется. - Подними голову. Он показывает мне средний палец. Я легонько хлопаю его по макушке. - Повыставляйся тут еще. Он шипит. И упрямо голову опускает. - Зараза, – равнодушно сообщаю я, вспоминая, что хотел свои джинсы постирать утром, вот и повод уйти и оставить его доедать спокойно, а то вон, скоро рычать начнет. Он усмехается еле слышно. И продолжает есть рыбу руками прямо из банки. Приходится взять его за подбородок. Запрокинуть его наглую морду. И обработать ссадину йодным маркером. Он понимает, что время шуток кончилось, так что позволяет за собой ухаживать, но не удерживается от колкости: - Урод. Жжется же. И возвращается к банке, увлеченно урча над ней – он настолько любит эту рыбу в томатном соусе, что я отодвигаюсь в такие моменты куда-то на второй план. А я ухожу все же постирать джинсы. Через десять минут он заходит в ванную, где я сижу на краю ванны и смотрю на крутящиеся в барабане стиральной машины штаны. Понимаю, почему коты это делают, это и вправду увлекательное зрелище. - Приперся… - резюмирую я. Он фыркает в мою сторону. И умывается, стирая засохшую кровь. Потом долго и старательно чистит зубы. А я смотрю на отросшие на затылке вихры и думаю, что надо его или загнать в парикмахерскую уже, или купить ему резинку для волос, чтоб хвост собирал. Лучше, конечно, хвост. Чтобы можно было его дергать. А он в ответ будет шипеть и пытаться укусить за руку. - И что ты так пялишься? – бурчит он, закрывая воду. Я дергаю его к себе. Мгновение смотрю в серые глаза. А потом целую. До боли и выступающей из губ крови. Из его губ – почему-то кожица на них такая нежная и тонкая. Зато слизывать крохотные рубиновые капли с них приятно. Он устраивается с совершенно независимым видом в моих объятиях, сунув руки в задние карманы своих линялых джинсов. И язык его так и норовит пройтись по моему, лаская в ответ. Мне нравится, как он сразу же прикрывает глаза, когда я начинаю его целовать. Так мило. И он очень смущается от поцелуев, странный кошак. Как затащить меня в какую-нибудь подворотню и сделать минет, не стесняясь того, что в нескольких метрах ходят люди и ездят машины – это всегда пожалуйста. А как со мной целоваться – от его ушей сразу прикуривать можно. - В постель? – интересуюсь я. Он кивает. Молча. Берет за руку и тянет в сторону комнаты. Я улыбаюсь, шагая за ним вслед. Ненавидит он меня, как же. Да чтоб вас хоть кто-то любил так, как меня ненавидит этот уличный кошак, подобранный мной на какой-то помойке и притащенный в дом. - Ты переночуешь сегодня дома? – спрашивает он, глядя в потолок. Мы уже лежим на кровати, одежда валяется в беспорядке неподалеку. У меня немного саднит спина, но это даже приятно. Главное, не переодеваться при коллегах, не поймут же, снова придется врать, что упал или спину о дверь чесал. Знакомить их с кошаком я не хочу. Он только мой. А я – только его. - Я постараюсь, ты же знаешь, что я не властен над тем, когда мне позвонят, - я вспоминаю, что мне надо ответить. - Я ненавижу тебя и твою работу. - Я тоже люблю тебя. Он замолкает на полуслове, внимательно смотрит на меня, заглядывает в глаза, ища подтверждения сказанному, а потом берет меня за руку, переплетая наши пальцы. И мы лежим дальше. По потолку бегают тени, когда под окнами проезжает машина. Надо бы поплотнее прикрыть окна, но мне настолько лениво это делать. Он всегда быстро засыпает, уже тихо и расслабленно дышит мне в плечо. От его дыхания так тепло где-то внутри. Я почему-то улыбаюсь и думаю, что когда-нибудь все-таки познакомлю его с коллегами, все-таки скрывать семью от сослуживцев не очень хорошо.