Чудовище на поводке у безумца

      Им шестнадцать и кажется, что впереди застыл целый мир. Полноценный и возвышенный, наконец, без войн, наконец, без ненависти. С болью, разделенной на двоих. С одной на двоих судьбой.       Им всего шестнадцать, и они верят, что на Четвертой Войне все завершится.       Наруто сжимает пальцы Саске и улыбается сияющему впереди миру — широко, открыто, невзирая на отсутствующую руку и разбитое тело. Невзирая ни на что, как умеет один он.       Учиха смотрит в его спину и едва заметно кривит губы. Он не верит в мир, шиноби и прочие глупости, вроде вселенской справедливости и воздаяний за страдания. Но в Наруто — улыбающегося, сияющего, щурящего глаза и цепляющегося за руку крепко и до стиснутых костяшек — он не может не верить.       Им всего шестнадцать. В шестнадцать еще получается верить в чудеса.

***

      Им почти семнадцать. Саске уже и не почти — он старше Наруто на целых четыре месяца, а жаркое засушливое лето встречает его день рождения проливным дождем. Из глаз Наруто льются злые слезы. В такт барабанящим каплям. Но он не замечает даже ливня.       Перед ним Совет Конохи - те, кто имеют влияние даже на Хокаге. И давно уже прошли те времена, когда слово Тени Огня было законом и правом. Канули в лету вместе с Первым и Вторым. Теперь всеми делами деревни заправляет Совет, а Хокаге — лишь один из голосов. Символ власти, не более чем ее абрис.       На деле же — вот эти люди, когда-то смотревшие в глаза пятнадцатилетнему пацану, ровеснику Узумаки, и дающие ему приказ убить свою семью, эти старики, привыкшие играть шиноби, словно разменными монетами, пешками на шахматной доске — они сейчас решают судьбу нукенина Учихи Саске.       От несправедливости мутится в глазах. Наруто орет, а Курама где-то внутри ревет ему в такт. Лису все равно на Учиху, но боль джинчурики он чувствует, как свою, и она ему не нравится. Не нравится, не нравится, не нравится!       Она так жжется и сводит сума...       Еще вчера Совет казался смешным и глупым. Еще вчера Наруто был уверен в решении — конечно, Саске оправдают. Не может быть иначе, ведь они вместе разрушили Бесконечное Цукиеми и вытащили Хвостатых, и завершили Войну. Вместе.       Еще вчера он смеялся и шутил, и пытался вытащить противного Учиху из постели, потому что, ну сколько можно? Стойкий желудок шиноби привык, конечно, не есть не то что пару дней — даже неделю! — но ведь они не на миссии, а Наруто не прочь бы подкрепить силы, потому что Саске итак вымотал его по самое не могу, да и задница уже болит так, что никакая регенерация не помогает…       У меня нет никакой регенерации, говорил Саске, не отпуская его ни на мгновение. Но я же не жалуюсь.       И Наруто фыркал и смеялся, и отмахивался от поцелуев, пихал в плечо и беззастенчиво ржал над самопридуманной шуткой про Учиху и гордые задницы, а затем с воплями отбивался от затрещин и ударов, и они оба неловко валились на разворошенную кровать, задыхаясь от смеха и счастья, потому что — непривычно и неудобно без руки, но все равно-все равно-все равно. Ничто не важно.       И Саске казался расслабленным и успокоенным. Поддавался, прогибался, стонал, подставляя покрытое шрамами горло. А потом, разгоряченный и до дрожи родной, толкал на спину, и уже Наруто ворчал про несчастную, просящую пощады задницу, но тоже был не в силах отказаться — от Саске: уверенного, властного, нависающего сверху и хранящего, как самое святое, что у него есть.       Саске тоже не сомневался в решении Совета. Рядом с Наруто — верящим, пылающим уверенностью — нельзя было сомневаться.       Им ведь почти семнадцать. Им можно верить в чудеса.       А эти старики с пустыми холодными глазами видят глубже личности. Перед ними — военная машина и винтики в ней. И Узумаки Наруто — важная, несомненно весомая деталь, а вот Учиха Саске — ненадежен, и лучше бы его заменить. Уничтожить, пока отлаженный механизм не полетел в бездну.       Шиноби всегда подчиняется приказам. Шиноби — оружие своей деревни. И если завтра Узумаки Наруто прикажут вырезать поселение гражданских — детей, женщин, мужчин, — он наденет безликую маску АНБУ и выполнит приказ. Или тоже будет уничтожен.       «Виновен», говорят пустые внутри старики.       И Какаши-сенсей, когда-то научивший Наруто, что шиноби, не помогающий своим товарищам — мусор, отводит сухие воспаленные глаза.       А Курама внутри тонет от раздирающей джинчурики боли и ревет так, что дрожат стекла Резиденции.       И трясется земля.

***

      Им всего семнадцать. Они мальчишки — зацикленные, завязанные друг на друге, связанные самыми крепкими нитями. Порочными, ненужными — не для ниндзя. Шиноби — оружие, у шиноби не должно быть личных связей. Связи опасны. Связи подразумевают верность друг другу, тогда как верность Конохе должна быть превыше всего.       Шиноби — часть механизма. Без чувств, без воли, без личности. Деревня — катана в руках у страны. Шиноби — ее пропитанная кровью сталь.       Их следует разделить. Например, уничтожив Учиху Саске — самый простой и легкий вариант.       Им ведь всего семнадцать. Гормоны, связи — все ничто.       Стране нужен отлаженный механизм, а Узумаки Наруто — немалая его часть. И он нужен стране — винтиком, частью машины.       Разве самурая интересуют чувства катаны, зажатой в руках? ..

***

      Им ведь всего семнадцать.       И счастье — выстраданное, выплаканное, покрытое кровью — близилось неподалеку. Мелькало перед глазами иссиним птичьим хвостом.       Их счастье — одно на двоих.       Курама ревет.       Ему уже многие-многие тысячи лет. Он многое видел и многое пережил — через призму своих джинчурики, через кровь и ненависть, через боль и страх. Через войны — бесконечные, бесчисленные. Он — погрязший в ненависти, утонувший во тьме, наконец, увидел луч света. Встретил его в голубоглазом мальчишке, своей улыбкой разрушающем боль в чужих сердцах. Обрел, наконец, покой.       И ради того, чтобы его светловолосый луч во тьме не тонул в этой всепоглощающей боли, Курама готов на многое.       На все.       Но так больно, и боль так дика и непривычна, что можно сойти сума.

***

      Им двадцать, а мир шиноби снова погряз в Войне.       Ничто не меняется, и души ниндзя не меняются тоже — слово за слово, стычка за стычку, и мир, более не поддерживаемый Мальчиком из Пророчества, тонет во тьме.       Их мир — кровь и боль, и раздираемая плоть, и собственная жизнь, оплаченная чужой смертью.       - Ты помнишь момент, когда перестал различать лица убитых тобою детей? — спрашивает Сакура.       С ее безликой маски капает густая кровь. Она приставлена следить и контролировать того, кто контролирует монстра. Общаться с самим чудовищем не входит в перечень ее обязанностей, но по старой, забытой в веках дружбе не сделаешь ли глупостей? Особенно, когда руки по локоть в крови людей, с которыми когда-то сражалась бок о бок, а убившее всех чудовище — твой друг, когда-то обещавший всех защитить.       Чудовище вскидывает голову на звук. У него красные дикие глаза и отрешенное выражение лица. Ему нет нужды скрывать лицо маской — он не прячет за ней психику, не нуждается в том, что можно снять и забыть, будто ты в маске и ты без нее — два разных существа.       У чудовища нет моральных принципов и связей. Никаких, кроме опутывающего шею невидимого поводка.       - Наруто! — негромко окликает его тот, в чьих руках обратный конец привязи.       Он все еще обращается к чудовищу по имени погибшего друга. Егерь, охотник, привязавший монстра, спутавший его цепями и канатами.       Не смей его так называть! — хочет крикнуть Сакура. Не смей, не вздумай, не надо! Не связывай монстра и Наруто! Наруто погиб там, в центре Конохи, три года назад — сошел с ума, стал чудовищем, убийцей, и все ради того, кто не погнушался прийти и мановением руки успокоить Зверя. Но — не вернуть Наруто назад.       Чудовище мгновенно оборачивается на призыв, тут же оказывается рядом с закутанной в плащ фигурой. Застывает покорно и расслабленно, а с когтей медленно капает на землю детская кровь.       - Чудовище на поводке у безумца, — бездумно шепчет Сакура, рассматривая распростертые перед собой трупы.       Тот, кого раньше звали Учихой Саске, даже не смотрит на нее. Страшный взгляд Егеря скользит по отрешенному лицу и под этим взглядом едва заметно расслабляются скрученные мышцы.       Харуно Сакура — ликвидатор высшей категории, единственная, кто может находится с чудовищем и Егерем наедине, и при этом оставаться в живых — собирает растерзанные трупы в большую кучу и запаливает костер.       Она - ценный винтик в отлаженном механизме.       Ей тоже всего лишь двадцать.

***

      - Слишком громко, — выдыхает Наруто. И стонет — болезненно, бездумно. — Слишком громко, Саске… Слишком…       Он захлебывается вздохом, когда Учиха прижимается к его губам, кусает, зализывает раны и снова кусает — и кровь льется в горло, жгучая, звериная, чужая…       - Я тут, — шепчет Саске, раздирая кожу на покрытых шрамами боках, — я тут.       - Слишком громко, — хрипит Наруто, притираясь, подставляясь. Боль и голос Саске — единственное, что способно заглушить обезумевший рев в голове. Раздирающий, поглощающий, сводящий сума. — Слишком… Саске! ..       Саске рывком подхватывает его под колени, тянет на себя и входит — на сухую, до боли, до стиснутых зубов и сведенных судорогой рук. Наруто захлебывается на мгновение, выгибается и кричит, почти воет, когда Саске тут же толкается снова. Кровь — плохая смазка, но так нужно, так — единственно возможно, только так…       - Саске! — вскрикивает Наруто, раздирая когтями его спину. В его глазах проблеск разума и океаны боли, и слезы, текущие по вискам, горькие на вкус. Саске собирает их губами, прижимается лбом к покрытому испариной лбу, и шепчет, не прекращая раздирающих болью толчков:       - Я тут. Вернись ко мне, Наруто. Вернись.       - Я вижу их, Саске! Так много детей… — воет Наруто, сотрясаясь в рыданиях, прижимаясь ближе, обхватывая за шею трясущимися руками, на которых ни намека на звериные когти. — Я вижу каждого, Саске, каждого! ..       - Я знаю, — шепчет Учиха, прижимая его к себе. — Ты не виноват. Не виноват.       - Я! .. — захлебывается Наруто, цепляясь за него. — Саске!       - Я люблю тебя. Ты слышишь? Я люблю тебя. Вернись ко мне.       - Саске! — ревет Наруто, выгибаясь, выплескиваясь под сотрясающими тело толчками, а на его пальцах снова раздирающие плечи когти. — Слишком громко… Слишком громко, Саске… — шепчет он, и сотрясаясь в собственном сухом и не приносящем удовольствия оргазме, Саске только крепче стискивает безвольное тело.       Когда он находит в себе силы оторваться, у Наруто вновь пустые красные глаза, глядящие преданно и с обожанием.       Как собака смотрит на любимого хозяина.       Когда-нибудь терпение Саске иссякнет. Когда-нибудь зарывшейся в старые архивы Цунаде придется сказать ему — подтвердить, — что шансов вернуть Наруто нет.       И тогда он с большим удовольствием будет смотреть, как ветер разносит пыль испепеленной Конохи. И он сожжет ее сам, потому что на ладонях Наруто не должно быть детской крови.       Может быть, поэтому Цунаде до сих пор молчит.

***

      Им двадцать пять и они — ценнейший боевой расчет Страны Огня.       Ее шанс победить в Войне.       Они — оружие со сроком годности, и когда он подойдет к концу, они будут уничтожены.       Подписанный приказ на ликвидацию уже лежит в нижнем ящике самого важного в Стране стола.