Не зовите смерть

      У самого дома перехожу с шага на бег, стремительно врываюсь в своё жилище, на ходу сбрасываю куртку, отшвыриваю лук, тяжело дыша, мчусь на кухню. Запускаю руку в маленький мешочек на поясе. В ладони появляются лиловые ягоды. Морник. Замираю, глядя на чуть подавленные кругляшки. Медлю. Чувствую, как на глаза набегают слезы, меня бьет дрожь. Я не хочу жить, не хочу! Но не могу решиться и сделать последний шаг. Не понимаю, отчего так тяжело.       Тогда на арене, стоя напротив Пита, я была готова, не мешкала бы ни секунды. Вдохнуть, открыть рот, всыпать туда ягоды, глотнуть, умереть. Просто, до безобразия. Рядом с ним, глядя на него. А сейчас я смотрю на морник, заливаясь слезами, всхлипывая, и не могу… Не в силах пошевелиться. Темно-лиловые ягоды, кажется, глазеют на меня и смеются. — Оставь и мне чуть-чуть… — слова звучат, как гром, поражая, проникая в самое нутро, тяжелым ударом выбивая из меня весь воздух, вырывая душу.       Отрываю взгляд от ягод в моей ладони, поднимаю глаза. Пит стоит в нескольких шагах от меня и хмурится. Не встревожен, не зол, спокоен, тверд, решителен. Слезы высыхают моментально. Нет! Ему я морника не дам! Он не может умереть! Только не он, только не из-за меня!       Пит подходит вплотную, берет мою ладонь. Его пальцы теплые и сильные. Замираю, как истукан. Он спокойно выбирает из горстки половину ягод и отступает на шаг. — Ну что, на счёт три? — грустно улыбается, а я не верю своим ушам. — Раз… — его взгляд такой спокойный, такой уверенный. — Два… — он подносит ягоды в ладони ближе ко рту. Не шутит. Сделает, не замедлительно… Мой пульс отбивает дробь, барабанит в висках. Нет! — Нет! — выкрикиваю я наконец и бросаюсь к нему, сильно бью по ладони. Лиловые ягоды рассыпаются по полу. — Нет! Ты не должен! Ты не умрешь! Не из-за меня! Я должна! Только я!       Снова слезы вырываются наружу горячей волной боли и отчаянья. Пит сильно хватает меня за запястье. Спасая ягоды, сжимаю ладонь. Видимо, слишком сильно: их сок появляется между пальцев, стекает по руке. — Если ты умрешь, то и я тоже! — рычит Пит мне прямо в лицо. Его стильные пальцы мертвой хваткой держат руку. Больно. — Ты в могилу, я за тобой, Китнисс!       Голос Пита срывается на крик. Я часто дышу, втягивая ноздрями исходящий от него аромат хлеба и свежескошенной травы. — Зачем мне жить без тебя? У меня никого нет! Что ты мне оставишь? Выжженный дистрикт? Мертвых родителей? Могилы друзей?       Его лицо так близко, что я могу разглядеть каждую крошечную морщинку, заметить каждое шевеление мускула.       Пит замолкает. Я пристально сморю в небесно-голубые глаза. Сколько боли… Голубое, бескрайнее море боли плещется в них. — Брось это, Китнисс, — произносит он шепотом, отпуская запястье, скользя пальцами по плотно сжатому кулаку. — Брось, прошу…       Я еле заметно киваю. Пит делает еще один крохотный шаг, совершенно уничтожая расстояние между нами. — Ты меня любишь. Правда или ложь? — шепчет он.        Его лицо совсем близко, я чувствую теплое дыхание на своих губах. Пит прижимается всем телом. Раскрываю ладонь, раздавленные ягоды падают на пол. И это яснее всякого «Правда».       Меня окатывает чем-то неведомым, словно из огромного ушата на голову опрокинули поток горячей воды. Сама не понимая, что делаю, обнимаю Пита, тяну к себе, стараюсь прижаться ещё теснее. Ладони проскальзывают под футболку. Прикосновение к его коже зарождает во мне волну дрожи. Совсем не той, от которой минуту назад тряслись колени.       Пит шумно выдыхает и целует. Его руки тут же сцепляются в плотное кольцо на моей талии. Он обнимает крепко, так, что трудно дышать. Поцелую Мелларка такие настойчивые, глубокие, требовательные, что я могу только подчиняться, и это то, что нужно.       Он. Мой. Сильный. Весь.       Тяну его футболку вверх. Расцепляем объятья всего на несколько секунд. И вот Пит уже обнажен до пояса. Мои ладони скользят по его плечам, затылку, зарываются в волосы; губы Пита прокладывают дорожку к моей шее. Инстинктивно делаю несколько шагов назад, он следует за мной. Натыкаюсь спиной на кухонный стол. Пит подхватывает меня и сажает на гладкую поверхность столешницы. Еще секунда — тянет кофту вместе с футболкой вверх, обнажая мое тело…       Не сопротивляюсь. Громко выдыхаю, ощущая кожей холодный воздух помещения. Но прохлада тут же сменяется жаром его поцелуев. Губы Пита добираются до соска. Вцепляюсь пальцами в край стола, не могу сдержать стон. Он рвется из измученной души: наружу, навстречу к нему. Его поцелуи горячи и настойчивы. Тягучее варево закипает внутри меня, завязывает в тугой узел немыслимое, ноющее чувство внизу живота.       Глаза давно закрыты, полагаюсь только на ощущения. Я чувствую. Его, единственного оставшегося в живых дорогого мне человека. Тянусь к нему; пальцы сами нашаривают пряжку ремня. Руки дрожат из-за клокочущего возбуждения. С трудом справляюсь с ремнем и ширинкой. Пит не остаётся в долгу. Расстегивает мои брюки, стягивает вместе с бельем.       Кажется, он контролирует себя лучше: освободить меня от одежды у него выходит гораздо легче. Жмусь к нему, требуя новых ласк и поцелуев. Я снова огненная Китнисс, которая сейчас горит в пламени под названием Пит Мелларк. Он разводит мои колени, и его губы проделывают обратный путь от груди по шее ко рту. Мой слабый стон заглушен новым поцелуем. Ладонь Пита скользит по телу: плечу, груди, животу, бедру, пояснице.       Он заставляет меня чуть податься вперед, развести колени шире. Знаю, Пит горит вместе со мной. Толчок, мгновение, вспышка. Нет его, нет меня. Есть — мы. Единое целое. Он — во мне, я — его. Движения Пита осторожные, плавные. Мне нужно не это! Пусть оставит нежность для спальни, белых простыней, раннего утра.       Разрываю поцелуй, утыкаюсь носом в его плечо. Перепачканная в соке морника ладонь скользит по его широкой спине, оставляя фиолетовые разводы. Подаюсь вперед сама, резко, выдыхая, вскрикивая. Пит на секунду замирает, словно набирается смелости. Он понимает меня — я знаю — чувствует.       Горячее дыхание обжигает мне шею, он входит резко и сильно. Снова и снова. Быстро… Стон срывается с губ, все перед глазами гаснет и тут же вспыхивает огненными всполохами. Пит — не останавливается, я — вспыхиваю… Мы — горим. Вместе. Мое тело пронзает блаженная дрожь, та самая, которая разрывает тугой узел внизу живота, высвобождая лавину горячего наслаждения, а за ней — блаженную негу.       Кричу в голос, не сдерживаюсь, не сопротивляюсь, горю. И Пит тоже. Толкается в меня ещё несколько раз, рычит. Ощущаю, пульсацию его плоти во мне. И все затихает.       Пит не размыкает объятий, держит меня, тяжело дышит, обжигая горячим дыханием шею. Наши мокрые от пота тела по-прежнему неотделимо близки. — Китнисс, — шепчет Пит. — Выходи за меня… Не для камер, не по указке. По-настоящему!       В этих словах столько искреннего, верного, простого, и вместе с тем сложного, но правильного; столько бурного, мирного, ласкового, угрожающего… Живого! В них вся будущая жизнь. Наша с ним жизнь… Моя жизнь. — Хорошо, — шепчу я Питу в самое ухо, удивляясь сказанному.       И в этот самый момент понимаю: ничего еще не кончено. Мои тело и душа в шрамах, они болят — одно меньше, другая — больше. Но это потому, что они живы. Я — жива!

Я — Китнисс Эвердин. И я хочу жить!