Снежок

Вот я вылетаю из бара. Никакой статус героя войны мне не помогает. Тут дело в численном преимуществе. Не помог бы и друг Рон. Чего бы он сделал? Его бы так же, как и Гермиону, прижали бы к стенке. Вот она тоже – кричала, кидалась всем, что под руку подвернется, потом – вырывалась и кусалась. Спасибо тебе, но не надо же так... Я бы и сам за тебя... Выкинули на снег. Били аккуратно – не по лицу, чтобы следов не осталось – в корпус. -Педик! Педик! Ну, нашли они мой записной блокнот. С рисунками. С заметками. И хорошо, что проходятся по мне, не по Нему. С Него уже достаточно. Встаю – встану, думаете – не встану ? - сначала на локтях, потом, перенося вес, сижу, опираясь на пятки. Отдышался слегка- и тут -протянутая рука, и голос - «Вставайте, Поттер, во что Вы опять вляпались?» Куда я готов провалиться, где еще не был? Не трус же я – хватаюсь за протянутую руку, встаю. «Холодно, Поттер. Пойдемте, выпьем у меня горячего вина». Киваю молча. Иду за Ним и чувствую себя, как гадкий мальчишка из сказки Андерсона. Только как если бы у мальчишки было бы сердце. И совесть. Ведь я знаю – Профессор давно один. А я мелкий провокатор. «С печеными яблоками?» - спрашиваю. Усмехается. А мои чувства тут не причем. Он же не знает, за что меня били. А сказать – подумает – насмехаюсь. Ни за что же не поверит, я знаю, я чувствую – одиночество вот оно – как броня – осязаемое, болезненное... Знаю. Идем, молча, но не слишком долго. Как это его не удивляет моя покладистость. Наверное видит – устал, немогу. Хоть бы не догадался – с чего. Крыльцо, свет не горит. «Сейчас, Поттер, посвечу. Обождите минутку». Появляется в прихожей, с подсвечником в руке, призрак рождества. Киваю с благодарностью, прохожу в каминную. Сажусь без приглашения. Только бы не спрашивал, за что били, только бы не спрашивал! Снова, ухмыляясь, идет в кухню. Возвращается с ковшом вина. При мне, у камина, насыпает невесть откуда взявшиеся специи, ставит на огонь. Опять уходит и возвращается – приносит яблоки, насаживает на шампур, и – в огонь. Молча. Сердце мое так же, знал бы он... Все так же – молча – наливает мне в оловянный кубок горячего вина. Дает лучшее печеное яблоко. Спасибо, профессор! Только вот золотых стрел у меня нет – все они Ваши, и все они в моем бедном сердце... Съедаем по яблоку, выпиваем по бокалу вина. И тут мне становиться мало этой тишины, этого разломленного пополам одиночества. Отпиваю из второго бокала - «знаете, Профессор?» Он тоже отпивает из своего - «Поттер?» Да вижу уже, маска, ужимка, так же, как моя, но сильный, какой же сильный... А я вот не могу быть таким сильным – и придвигаюсь поближе- и к камину, и к нему. Глоток вина – взгляд в огонь. Глоток - взгляд в глаза. Рука сама тянется, чтоб ей на месте не сиделось, тянется к его голени – там, где брюки заканчиваются, и выше веду... Ожидаю удара – я ведь кто – я злой мальчишка, а он... А он молчит – смотрит в глаза. Вижу – устал. И знает, что за это может быть. А я ведь могу быть кем угодно, только бы проверить Профессора на соответствие его положению. Насолил он многим. И ведь – любит. Меня, мальчишку гадкого. Что ему могу дать, кроме позора? Не отстраняется. Смотрит в глаза. Столько лет берег, хранил, ни словом, ни мыслью, что только не делал... А я верил, что ненавидит, верил же. Выше рукой... Имею ли право? Нет. Вижу – не позволил бы. Если бы мог быть себе хозяином. А мне не верит. С чего бы? Моя рука уже движется по бедру и выше, к пуговицам, и стремится расстегнуть. Он сидит, окаменев. Забираю бокал из его руки, ставлю на пол. Пуговицы под моими пальцами – кажется, они мечтают выскользнуть из петелек – одна, вторая, третья, четвертая, пятая! Он смотрит – завороженно, не двигаясь – и в то же время чувствую – ждет – закричу! Столько лет, столько меня – отдать, словами не скажешь... Так же глядя в глаза, просовываю руку – да, а ты не знал, Северус, что я могу быть в курсе строения других мужчин? - и тяну на себя, не веря своим глазам... Да, это первый мужской член, который я увидел в своей руке так близко от своего лица. Забываясь, оставляю восхищение размером и формой на потом, а теперь дрожу от инстинкта и, еще не понимая что делаю, тяну в рот. Прохожусь языком по венкам, по горячей плоти, целиком. Хочу поднять глаза и увидеть ужас, переполох в них! Он пахнет грейпфрутом. Полынью и тимьяном. И еще чем-то – мускусом, да... не могу сдержать стон. И его стон – глубокий, мощный, передается по стволу – и не знаю, сколько это длится, и затем мне в небо ударяет горячая пряная струя... Я хочу поцеловать его теперь. Но только отдыхаю, не поднимая на него глаза, пока сердце бухает внутри, в груди. Пальцы, руки тянуться сами – избавить от лишней одежды, когда Он делает несуразное, немыслимое... Он ложиться так, чтобы я мог быть мужчиной. Задыхаюсь, гляжу ему в лицо, на мой снова напрягающийся орган, снова в лицо... Он кивает, едва заметно. Он ангел рождества, он мой подарок, я желал его, но не желал даже в мыслях того, что может быть моим! Он знает, что у меня нет опыта, а я знаю, что это должно быть больно... Облизываю ладонь и оглаживаю ей свой член, чтобы хоть смягчить то, что собираюсь сделать. Подведя головку к анусу, толкаюсь внутрь. Только такие сухие термины помогают мне держаться, чтоб не сойти с ума прямо сейчас. Северус, я полон тобой, как ты сейчас будешь полон мной! И я начинаю толкаться, сначала сжав зубы, осторожно, потом начинаю взмахивать бедрами, быстрее, сильнее, и у меня нет опыта, только желание. Я продолжаю, вбиваюсь, вколачиваюсь, вцепившись в его бледные бедра, не смотрю в побелевшее лицо , мне кажется, что оно белое – от боли, которую причиню я, и от желания, которое неволит нас обоих. Входя снова и снова, я как в награду слышу стон – глубокий рокот, как океан дарит свою волну – отпуская на берег, отдавая тому, кто на песке заждался ее неги. И удваиваю усилия, зная, что пока – прощен, и могу дать то, чего ждут от меня. Взрываемся мы оба, забывшись, сразу, потеряв и собрав себя вновь. Северус выплескивается себе на живот, на грудь, и мне тоже, и я хочу слизать его семя с такого сейчас близкого тела и не знаю, как быть. Сам я изливаюсь внутри него, и не выдерживаю, наверное это финал моего провала. Я начинаю плакать, сначала тихо, не выходя из него, от того, что знаю – мне придется покинуть это самое желанное тело, и снова остаться одному! Одному – не страшно, без Него – немыслимо. Слезы переходят в рыдания, и тут я чувствую – шепот, волшебный шепот, и чувствую пальцы в моих волосах. И в шепоте слышу - «Гарри, мой мальчик, мой сладкий»... И шепчу в ответ - «Северус, мой Северус»...