wicked game

Craig Armstrong — Green Light

Трезвость была ему не к лицу. Он чувствовал себя больным и изнеможденным, волоча свое тело через Дистрикт. Его вполне могли расстрелять — коммендантский час ввели не для слов. Эбернети шел, не оглядываясь назад и не смотря вперед, только под ноги и изредка в небо, ни с того замечая россыпь светящихся звезд. Он не знал, были ли они раньше, дул ли ветер так сильно и было ли так темно. Трезвость превращала его в человека, а он давным-давно перестал быть им. И учился снова, как будто по-настоящему мог. Вспоминая, что когда-то, сотни тысяч минут назад, он был мальчишкой — тело предательски не дрожало, руки и пальцы слушались, и голова не разрывалась от боли. Здесь и сейчас, где-то в спрятанной глубине, он все еще оставался мужчиной, сильным и твердым, но ему предстояло пройти долгий путь, чтобы вновь им стать. Учиться простейшим основам заново, впервые за годы издеваясь над собой, а не другими. Он не спал по ночам. С упорством откладывал нож, грубо посмеиваясь и называя себя обезумевшим недо-маньяком. Чего он ждал? Что будет способен, едва проснувшись, заколоть кого-то? Или боролся против ночных кошмаров, стараясь сталью прорезать страх? Вот только суть его ужасов была не в борьбе с миражами и фобосами. Во сне или в жизни он всегда оставался обыкновенным ничем — мешком, старающимся пересечь железные нити. Нити эти давно уже сплелись в прутья, которые ему вдруг понадобилось сломать. И ради чего? Ради какой-то девчонки и парня, для баловней воли судьбы и рока. Он оказался им должен по неводомой доселе причине, но именно это заставило его мертвое тело подняться и жить. Для него это было полем для битвы. Для настоящей войны, в которой он остервенело рычал на Мелларка, выливающего самогон из бутылок, в то же время не пытаясь спрятать остатки. Эбернети казался себе отравленным — его попеременно рвало, да так, что он впервые в жизни перерыл весь дом в поисках хоть каких-то таблеток. В конце концов, лекарства нашлись и многие из них были просрочены, но для мужчины это не имело никакого значения. Он принимал их не по правилам, иногда горстями, порой и вовсе пропуская дни. Эбернети приходил к Сэй, в острых случаях рыскал по практически уничтоженным рынкам, но мальчишка умудрился перекрыть для него весь алкоголь в Дистрикте. Тогда дни растягивались в недели, перемешиваясь с глупыми тренировками, на которые Хеймитч не хотел даже вставать. И всё же война продолжалась, и он выступал в ней не под знаменами победителя, но побежденным оставаться не собирался. Эбернети ведь знал, кто он на самом деле — мятежник, затевающий революцию. Он мог говорить себе сотни раз, что жизнь — отвратительная штука, и всякому пора принять реальность такой, какая она есть — поганой и сотканной из дерьма. Хеймитч лицемерно врал, всё это время тая в себе ненависть и желание уничтожить тех, кто когда-то смог переломать его как простую деревянную куклу. Он ненавидел себя же — за то, что позволил им, выискивая утешение в слабости и забвении. Теперь Эбернети впервые мог отомстить, если это можно было назвать местью, ибо вопреки своей воле он снова стал уязвимым. Уязвимым настолько, что если бы при поражении ему предложили сделку, он бы пошел на нее. Выбирая не для себя и не в свою пользу. Эдакая святая мученица под тушей взрослого мужика. На деле, всё было тривиально и прозаично. Когда-то у него была целая жизнь, но каждая ее часть провалилась в ад и остался стоять лишь дом, который так никуда и не исчез. Этот чертов фундамент был его единственной памятью и он волочил в нем бездарные годы, стараясь забыть как можно больше. Получалось, правда, из рук вон плохо. До воплей, разбитых стекол, безумия и страха. Одинокое метавшееся чудовище — сквернословное, грубое и на редкость жестокое к людям. И всё же умеющее выживать. Вопреки всему. Животное, оставшееся человеком. Трезвость была пороком. Он менялся — глаза становились ясными, опухлость спадала, движения рук приобретали отточенность. Эбернети стал превращаться в себя — постаревшего на двадцать пять лет мальчишку, от которого он так долго и так успешно бежал. Когда лицо заплывало, схожесть с тем чертовым идиотом была минимальна. Сейчас он его узнавал. И не мог не кривиться, всякий раз проходя мимо отражающего стекла. Хейзел старалась на славу, теперь разве что стены не блестели от чистоты. Всё остальное сверкало и искрилось, даруя Эбернети взгляд на собственную больную морду. Вот это была забава, а мать Гейла упорно продолжала отмывать шкафы и тумбы, честно отрабатывая предоставленный заработок. Выметая всю грязь и весь мусор, что накопились за годы. Труд, который Хеймитч так и не оценил. Мужчина доходит до дома ближе к полуночи, открывает дверь с размаха ноги и стаскивает ботинки, забрасывая их в один из углов. Устало потирает лицо и в темноте волочится до ванны, подставляясь под горячую воду. Необходимо было тщательно всё обдумать — план действий на Играх в зависимости от двух исходов, причины, по которым победители разных Дистриктов примкнули бы к мятежу, спасение Эвердин. Больше всего Эбернети не хотел представлять сами 75-е. Он лично знал практически всех, кого в этом году объявят трибутами. Смог бы Хеймитч убить Рубаку, Финника, Джоанну или Шел, если бы ситуация того требовала? Мужчина не знает. С этими мыслями приходит одна только ненависть к Сноу и тому, что он называет забавой. Пожалуй, вот первая и главенствующая причина, по которой победители могли бы объединиться. И они, в конце концов, сделают это — выбор-то у них небольшой. Эбернети закрывает глаза, опускает голову под воду, но тихий стук заставляет его остановиться и вынырнуть. Резко выбираясь из ванны, Хеймитч хватает ближайшее полотенце, натягивает рубашку и брюки, быстро спускаясь вниз. Черт возьми, он до самой своей смерти не научится запирать замок. Босиком шагая по ступеням, мужчина замечает тонкую полоску света, тянущуюся от прихожей до кухни. Если Эвердин снова пришла поболтать, то он для нее не нянька, чтобы в который раз успокаивать. Тем более среди гребаной ночи. - Солнышко, если ты вдруг не помнишь, тебе выделили свой… Хеймитч резко останавливается и на пол глухо падают капли с мокрых волос. Его хватает на один выдох, прежде чем он коротко произносит: - Эф? Она сидит на его кухне, как когда-то два года назад. Разве что без тяжелых сумок с лекарствами и пытливым взглядом, означающим их скорую перепалку. Нет, Эффи Бряк смотрела ему в глаза без своих чудо-наклеенных ресниц, смотрела и как будто чего-то ждала. Не приглашения и его предвзятых шуток. Она просто была здесь, остро и яро напоминая о том, что Эбернети старался забыть сильнее всего. С тех самых дней, как приехал из Капитолия. Он просил ее вытащить Пита. Просил, словно у нее был выбор и она сама знала, где и на какой бумажке было имя мальчика. Хеймитч сделал вид, что не заметил, как на мгновение исказилось ее лицо и она отвернулась всего на долю секунды. Но и этого было достаточно для него и для нее самой. "- Ты просишь меня убить тебя?" Она могла бы вцепиться в его лицо и была бы права. Она могла бы кричать на него, срывая голос и связки, и снова была бы права. Хеймитч явился за слишком большим одолжением, подвергая женщину пыткам на долгие годы вперед. Если бы не манеры, она бы давно прозвала его гребаным придурком. И он заслужил бы это, как заслужил бы всё, что она должна была с ним сделать. Эффи Бряк только согласилась. Она кивнула и он ушел, закрывая за собой дверь. Буквально приказывая себе об этом больше не думать. Он не мог и просто не имел на это никакого права. Но после всего, что он натворил, она была здесь. И продолжала смотреть на него так, словно впереди могло быть какое-то будущее. Будто он, изуродованное чудовище, мог дать ей хоть что-то взамен. Как если бы не он сам испоганил ей половину жизни. "- Эффи, ты никогда не сойдешь за того, кому можно было бы доверять". Эбернети ударял ее раз за разом. Собственноручно уничтожал то единственное, что могло бы его спасти. Ну как же она не понимала, что он не принесет ей ничего, кроме груза диковинной боли? И он снова и снова отталкивал ее, умело исполняя роль того самого омерзительного пьяницы и зверя, чтобы Эффи Бряк вернулась к своему кругу вещей. Как будто это могло помочь. Эбернети боялся. Боялся позволить себе любить, всё время склоняясь к тому, что он слишком черствый, а она ненавистное ему дитя Капитолия. Она и впрямь была ему омерзительна — на своих шпильках, в платьях-конструкциях, масках и париках. Но это было так давно, что Эбернети даже для самого себя уже не может счесть это адекватной причиной. Истина всегда была на поверхности — не имей и не потеряешь. И все-таки он ее ждал. Считая себя глупцом, он ждал и не верил, что она снова его простит. Как делала тысячи раз до этого. Он ведь просто не стоил того. Но Эффи была здесь и она смотрела в его глаза, понимая, что шанса больше не будет. И если она отправит его на смерть, то только после того, как они узнают друг друга. Только после того, как он впустит ее в свою жизнь мертвеца. Пусть это и сулит отчаянием для них обоих. - Зачем ты делаешь это, Эф? Снова и снова? И он подходит к ней, просто целуя ее. До чего же жарко в этих тартарах. __________________________________ Имя мальчика завтра она не назовет.