omagat

Пиздец наступил ровно в тот момент, когда Чондэ появился на пороге его квартиры. Он тянул губы в потрясающей улыбке и едва не впечатался в Бэкхёна всем телом. — Шлюху вызывали? — протянул он, осторожно проник в квартиру и свёл с ума Бэкхёна своей потрясающей задницей. — Хотя, какая я тебе шлюха. Где твой мелкий пиздюк, буду учить его алфавиту и инструкции по эксплуатации анальных шариков. Чондэ звонко рассмеялся, а смех его походил на шёлковый водопад посреди привычных стен потолка и пола. Бэкхён неожиданно захотел вышвырнуть его, но Додо он, кажется, нравился: тихий дрожащий голос неосторожно приговаривал слова на китайском. Чувство подставы не покидало Бэкхёна вплоть до того момента, когда Чондэ не вывалился с диким хохотом вместе с Додо. — Он у тебя способный. Бэкхён вспомнил, что Додо всего шесть лет, мысленно досчитал до десяти и пригласил Чондэ выпить чаю. Чондэ вышел из комнаты Додо вновь дружелюбным парнем, толерантным к местным каналам и распространению противозачаточных препаратов. По идее, Бэкхёну не нравились омеги. По идее, Додо китайскому должен учить взрослый мужчина в солидном костюме, и приезжать к подъезду он должен на собственной машине, а не как Чондэ — пешком. Почему-то всё шло не так, как на это рассчитывал сам Бэкхён. Но Чондэ нравился Кёнсу, мало брал за занятия, старался выглядеть приличным. И это у него почти получалось, пока не появился Сехун, утверждая, что он уже успел присунуть Чондэ, не плохо брал за щёку, да и в целом оказался весьма и весьма конкурентоспособной сукой. Бэкхён не то, что бы ему верил, просто. Наверное, в голове что-то перекинуло. Сехуну не нужно было рассказывать: сколько он его раз, в каких положениях, да и, вообще, всё это оказалось слишком. Потому что у Бэкхёна голова шла кругом от того, что ночами можно быть беспринципной щелью, а днём заниматься с детьми китайским. Чисто теоретически, об этом должен был знать исключительно Сехун. Чисто теоретически, Бэкхёну должно быть всё равно. Его совершенно не должна интересовать жизнь Чондэ, спрашивать, кто его ебёт, да и в целом иметь к этому какое-то отношение. Сам Чондэ рассказал, что несколько лет жил в Пекине, поэтому говорил на китайском языке на уровне, и неожиданно оказался вполне приятным омегой. Бэкхён никогда не изучал шкалу нормальности омег, но Чондэ определённо находился на критической ступени нормы: когда было ещё терпимо, но местами всё-таки не очень. Бэкхён находил Чондэ интересным, порядком сообразительнее основной массы омег: он разбирался в политике, знал несколько языков, занимался спортом и вокалом. По правде, пресловутый альфа остановился бы на последних двух пунктах, но Бэкхёну было почти плевать, что у Чондэ трепетный абрис от плеча до тонкой ключицы, наверняка поджатый впалый живот, где сразу под тазовыми косточками собирались капли пота, и стонал он высоко и ярко. Бэкхён не врал, когда говорил Сехуну, что ему не нравился Чондэ. На самом деле всё оказалось куда хуже — Чондэ приходил каждую субботу и проводил в его квартире с его братом в руках четыре часа. И это были самые длинные часы в довольно-таки короткой жизни Бэкхёна. — Пахнет мятой, — тихо заметил Бэкхён. Он бы хотел, чтобы Сехун его не слышал. Он бы и сам хотел этого не знать, хоть и догадывался, что источником этого запаха мог быть только Чондэ. — Ты что-то путаешь, — оскалился Сехун, гоняя сок во рту, — несёт сладкой течной омегой. Нет, пахло мятой. Этот запах ложился на кожу, как неаккуратный росчерк красок на прелом холсте, сдирал её ржавым скальпелем. Колол пальцы, жёг губы. — И я, наверное, пойду, — кинул Сехун и быстро свалил. Дверь за ним с тихом скрипом закрылась. И Бэкхён оказался во власти запаха течной омеги. Степень абсурда зашкаливала. Чондэ не представлял собой никакой проблемы. И Бэкхён считал это нормальным. Бэкхён всегда думал, что запах другой омеги может вызывать в нём только тошнотворный приступ: весь сонм ягод и фруктов, оставляющих чувство застоявшегося прелого воздуха во рту, вязких, мягких запахов шоколада и ванили, сладких вин, что дурманили голову, наполняли лёгкие густистым дымом. От Чондэ же пахло мятой. Острой, колючей, такой, которая прожигала язык, как кислотная конфета. Бэкхён старался не обращать на это внимание. Течка — процесс весьма деликатный и не очень приятный, да и как не омеге его понять? Бэкхён понимал и почему-то был совершенно уверен, что у Чондэ нет альфы. Как минимум, истинного, потому что ни один альфа в здравом уме не стал бы терпеть омегу, у которого характер — одна сплошная бесконечная течка. У Чондэ, казалось, каждый день критический, у него и ночи критические, без перерывов на полдник. А, может быть, именно отсутствие альфы и подкосило Чондэ, заставив его не пить таблетки в такие дни и предлагать свою девственную розу каждому встречному. Как правило, себя Бэкхён каждым не считал. От Чондэ несло мятой: приторный, тяжёлый запах разрывал ноздри, выедал кожу слой за слоем. И Бэкхён откровенно не понимал, почему он хотел. Нет, не так: чего он хотел? Неужели желание старательно вылизывать течную дыру у Чондэ между ягодиц действительно могла забраться в его голову? Это было абсурдно. И когда, в действительности, Бэкхён стал думать о чужих сладких щелях? Где-то, должно быть, произошёл сбой, отход от системы. Потому что Бэкхён имел персональную щель, и его, по всеми устоявшимся правилам, не должны были привлекать омеги. Бэкхён старался не рассматривать себя, как чей-то спермоприёмник: ему нравились альфы, его возбуждали взбухшие на члене вены, и, если предельно честно, он откровенно не любил наплевательское отношение альф к себе. Как правило, это происходило систематически, так как альфа хотел, чтобы Бэкхён на первом свидании широко разводил бёдра и стонал, словно всю жизнь вокальное образование упорно получал; Бэкхён же хотел держаться за руки на первом свидании, на втором — подарить своему альфе щеночка, а на третьем — кататься на роликах. Диссонанс в расставленных приоритетах ощущался при первой встрече. Бэкхён старался, правда пытался, но как-то не получалось. Ноги у него предательски разъезжались в стороны, когда Чондэ приходил заниматься китайским языком с Додо. Бэкхёна сводил с ума колючий, вязкий запах мяты, которым, казалось, пропиталась каждая сраная вещь в этой квартире. Впрочем, Бэкхён говорил себе, что его не может возбуждать аромат из влажного, течного ануса Чондэ, как минимум потому, что он был нормальный: он не видел омег, как объект сексуальных фантазий, да и, вообще, в качестве половых партнёров они привлекали слабо. Право, расцарапывать анал наманикюренными пальчиками Бэкхён умел и сам. Но даже сама мысль о том, что он мог бы опускаться между широко разведённых бёдер и смаковать на губах солоновато-сладкий вкус течки Чондэ, не давала покоя. Наверное, он просто извращенец. Чондэ ему не нравился. Чондэ слишком худой, угловатый и вечно одетый в бледность. Бэкхён набрал полные мешки лёгких воздуха, что разрывал ноздри свежим запахом мяты и сырого асфальта, а Чондэ курил, и дым с его губ на вкус, должно быть, как фруктовая жвачка с табаком. Додо рассказывал Бэкхёну, что Чондэ научил его новому китайскому слову, сел к нему на колени и сморщился от острых, словно пики альпийских гор, клубей дыма. Бэкхён проследил взглядом долгую линию серой тонкой вены на предплечье Чондэ и выдохнул сквозь зубы, когда серая полоска разошлась в две, словно сети паутины, на запястье, и от чувства, переполняющего грудь, ему кололо, жгло губы. — Было бы неплохо найти для Кёнсу книжки на китайском, может быть, мультфильмы, ещё подойдут песни, — объяснял Чондэ. Бэкхён коротко кивнул. В голове назойливо трезвонила одна единственная мысль: каково это — омеге спать с омегой, распределять обязанности по дому, заниматься сексом, вместе растить малыша Додо? Какого это вообще — быть с омегой. С Чондэ, если быть совсем честным. Ноздри разъедал колючий запах мяты. У Чондэ была течка, и Бэкхён бы хотел спросить, почему он не пьёт таблетки. Если бы ему позволили. — Это можно устроить, — ответил Бэкхён, попытался улыбнуться и хотел бы, чтобы собственный голос отдавал уверенностью, что выходило откровенно паршиво. Все слова Бэкхёна рядом с Чондэ распирало от разной степени паршивости, а тому, что творилось в его голове, Бэкхён стремился придавать малое значение. Как правило потому, что это было откровенным бредом, потому что ему не нужны были всю прошедшую жизнь горячие щели омег, да и сейчас они ему тоже не были нужны. Ну, или Бэкхён просто настойчиво убеждал себя в этом. Бэкхён был уверен, что Чондэ испытывал его нервы на прочность. Вот только было отчасти интересно, почему сам Бэкхён так легко согласился на эксперименты над собой. И если бы Бэкхён был чуточку увереннее, то засосы на пояснице Чондэ сейчас бы медленно выцветали, а вечерами, изваляв его на огромной кровати с балдахином в спальне, Бэкхён бы заставлял его задыхаться, и, даже если Чондэ был не помечен, он принадлежал бы ему. Бэкхёну было странно. Бэкхёну было очень странно, и в такие моменты он хотел закрыться от этого чем-то до боли смешным: запущенной пневмонией, например. Чтобы в глазах пропадала картинка, и оставаться вывернутым наизнанку, а потом замолкать и вдыхать учиться. Сехун его чувство юмора называл чувством полного идиотизма, поджимал губы и сочувственно качал головой. Бэкхён не то, что бы понимал что-то там про любовь или прочую ерунду. Но он родину был готов продать за родинку на плече у Чондэ уже на десятом занятии. И, по правде, как такое могло произойти? Когда, если Бэкхён всегда был предельно внимателен и собран? Зачем? Бэкхён нервно поджимал губы, коротко улыбался ему и на каждый тихий вопрос отвечал молчанием. Потому что у Чондэ тёмная радужка отдавала ржавым росчерком кисти на бумаге, разбивалась о чернеющую толщу зрачка, как холодный дождь о стекло на закате солнца. — Кёнсу уже не плохо понимает китайский, — произнёс Чондэ. А Бэкхён внезапно понял, что добрался до этого чувства автостопом. — Я его, увы, больше ничему научить не смогу, — Чондэ коротко улыбался. Или всё же Бэкхён добрался до них пешком. — Может быть, ещё несколько занятий? — спросил Бэкхён. — Ты очень понравился Кёнсу. Бэкхён не врал, но и ему Чондэ тоже понравился. Им обоим. Отрицать было глупо: Чондэ основательно поселился у него где-то глубоко между лобных долей. — Не думаю, что у меня будет такая возможность, — осторожно возразил Чондэ. Сердце Бэкхёна пропустило удар, ещё удар, а потом упало куда-то на уровень тернистого дна Тихого океана. Бэкхён огладил взглядом ключицы, и ему достаточно было просто вспомнить: Сехун наверняка врал — очередная история, в которой он был половым гигантом и истинным альфа-самцом, хоть предпочитал всегда думать лишь правым полупопием. Сехун врал, что Чондэ — вечно зовущее узкое отверстие, со встроенной по умолчанию способностью отсасывать. Сехун его с кем-то спутал, к тому же, если бы и что-то было, то вряд ли Сехун бы запомнил именно лицо. Потому что даже Бэкхёну было слаще вспоминать темнеющую на бедре родинку или яркий узор разноцветно мерцающих созвездий из акварельных брызгов на шее. Просто тогда темно было, Сехун был очень возбуждён, и его распирало от запаха течной омеги, а Чондэ стал лишь жертвой, неудачно попавшейся под руку. Бэкхён не верил Сехуну, потому что верил Чондэ. Сехун бы соскальзывал ртом по бокам Чондэ, мышцы сладко напрягались, каменели под его губами; Бэкхён внезапно выдернул от себя мысль, что хотел бы оказаться на месте Сехуна, если бы это в действительности могло оказаться правдой. Бэкхёну, если честно, оказалось немного жаль себя. Он при каждой удобной минуте говорил себе, что Чондэ - шлюховатый омега. А, когда встретил его через пару дней в торговом центре, снова влюбился — как и все, быстро: пара часов, неделя, сразу до гробовой доски. Опять до гробовой доски. В этом не могло быть чего-то особенного, противоестественного, когда Бэкхёна тянуло к человеку: ему было всё равно, что прямая кишка Чондэ раз в месяц требовала крепкого члена, ему было откровенно наплевать, сколько, по сути, у Чондэ было этих членов. Бэкхён хотел его, хотел быть с ним. Бэкхён бы хотел стать самым ярким воспоминанием в его жизни. Гореть, пылать, сгорать под ним, над ним. Вместе с ним. Видимо, многого хотел. Чондэ лишь коротко улыбнулся вместо приветствия. И прошёл мимо вместо пары скупых слов. Бэкхёну показалось в момент, когда, едва касаясь, он задел его плечом, забрал с собой и душу Бэкхёна. А нужно было забирать полностью. Потому что Бэкхён уже почти полностью принадлежал Чондэ. Наверное, Бэкхён много хотел. Много думал и мало делал. Бэкхён омега — чёртова омега с растраханной щелью между ног, — Чондэ тоже омега. И даже сейчас, в глубокой тенистой яме сознания, куда Бэкхён сам себя загнал, он мазал ртом по шее, к грудной клетке, и Чондэ в его голове стонал глубоко и остро, а иногда — высоко и звонко, — и только от его голоса Бэкхён кончал с жалобным хрипом. — Ты выглядишь жалко, — сказал Сехун, поёрзал на стуле и совсем не хотел входить в положение Бэкхёна. Чего уж там, он настойчиво хотел быть третьим, но получил только многозначительный взгляд Бэкхёна. Сехун не говорил, что это неправильно. Он давно был уверен, что Бэкхён долбоёб, и в который раз в этом убеждался. Сам Бэкхён не спорил — поспоришь тут, когда ОСех помпезно бравировал фактами, — а лишь иногда коротко улыбался на особенно удачные шутки, которых сегодня вечером почему-то очень мало. Бэкхён ненавидит себя в период течки. Ноги сами раздвигались, правда. Голова шла кругом от того, как сильно хотелось… Неожиданно не крепкий член глубоко в своей заднице. А дрочить до потери сознания, до дрожи в пальцах и полного беспамятства. Бэкхён узнал, где он жил, что ел, что пил. Бэкхён его хотел, правда хотел, и было это просто отвратительно. Наверное. Он не знал, потому что раньше не хотел омег и мысли о их сладких течных дырах его мало заботили. Знобило от холода. Бэкхён забыл, что окно ночью стоило закрывать, чтобы плохо под утро не стало. О Чондэ думать не стоило по той же причине, но как-то не получалось. — Чондэ подарил мне динозавру, — говорил Додо, протягивая в маленьких тоненьких руках большую игрушку. Уютную и тёплую, как наверняка и сам Чондэ. Бэкхён в ту ночь лёг спать вместе с Кёнсу, легонько обнимая брата и во сне сжимая динозавра так, словно игрушка ему всю жизнь настойчиво портила. Сехун говорил, что на Бэкхёна в этом мире нет никакой надежды, и, наверное, был прав. Потому что на пятый день течки он был готов разодрать у себя там всё, чтобы чёртова задница так упорно не просила альфу, потому что всё остальное тело хотело Чондэ. Именно сейчас — трахать его до звёзд перед глазами. В любом другом случае — весь оставшийся смысл слова «хотел». Потому что Бэкхён с ним многое хотел, но получал ничего. И, предположительно, в дальнейшем мог получить лишь столько же. И, даже когда Чондэ оказался за входной дверью, Бэкхён был уверен, что это одно из зрительных обманов собственного сознания, которое откровенно насмехалось над ним. — Я книжки принёс… — сразу пояснил он причину своего визита и для подтверждения слов протянул через порог пару томиков китайских сказок, — Кёнсу сказал, что вы не можете их купить… Додо? Конечно, не Сехун же стал бы говорить Чондэ, что Бэкхён на стены лез, тошно завывая от так внезапно проснувшегося долбоебизма. Сейчас Бэкхён свои блядские чувства к Чондэ не мог назвать иначе. Он был просто отвратительный, и Чондэ наверняка это уже понял. — Вообще-то, всё мы можем… — возразил Бэкхён без дерзости и, наверное, лишь для того, чтобы что-то сказать, — зайдёшь? Чондэ кивнул, и тогда Бэкхён понял, что рубашка, застёгнутая на все пуговицы, ему дышать мешала. Но вместо того, чтобы сразу расстегнуть пару верхних, он всматривался в тонкий профиль Чондэ так внимательно, пока тот не приблизился на пару дюймов от лица Бэкхёна, растягивая губы в слабой усмешке. — Куда ты смотришь? Этот Чондэ — настоящий, — был поразительно прекрасным, полностью красивым; тот, что всё это время был в голове Бэкхёна, тускнеет рядом с ним. — Футболка классная, — врал Бэкхён. Потому что классным в этой квартире, подъезде, городе, стране, на планете даже был лишь Чондэ. На футболку всё же пришлось посмотреть: она такая же яркая, как и её владелец — красная, как раз в цвет губ Чондэ, с широким горлом, из-за которого видны тонкие ключицы и россыпь едва заметных родинок на плече. Футболка всё же неплохая, пришёл, наконец, к выводу Бэкхён, когда уловил взглядом очертания сосков. Бэкхён готов был поспорить, что Чондэ единственный в мире такой учитель китайского. Рядом с ним думать получалось паршиво, поэтому Бэкхён даже не пытался. И, когда чайник закипел, посвистывая раскалённым паром (а Чондэ ему улыбнулся), Бэкхён вокруг почувствовал, что с его головой происходило, если не то же самое, то что-то очень похожее. — Что-то жарко, — тихо сказал Бэкхён и изо всех сил надеялся, что его слова не были услышаны. — Это нормально для лета, не находишь? — Чондэ рассмеялся, и Бэкхён хотел сделать то же самое, правда хотел, но не получилось. Даже улыбнуться не получилось, пока в ушах вспыхивал чистый высокий смех. — Я что-то не так сказал? — мягко спросил он, обхватывая пустую кружку обеими руками. Чондэ делал что-то не так. Что он вообще делал в жизни Бэкхёна? — Да нет же, — ровно ответил Бэкхён и почувствовал, как воздух кожу раздирал. Пока не было Чондэ, с ним такого не происходило, — ты всё нормально сказал, да. Вышло слишком скупо и сухо, несмотря на то, что внутри Бэкхёна взрывался его личный мир. Иногда так случалось, когда становилось слишком хреново. И сейчас был как раз такой момент. — Я пойду тогда, — произнёс Чондэ, резко поднялся и сразу же шагнул к выходу. Тогда в голову что-то ударило — жара, может быть, а, может быть, то, что Бэкхён так долго этого хотел, — он ринулся к Чондэ, огибая его запястье пальцами, притянул к стене и коснулся его губ своими. Чондэ, наверное, потерялся на долю секунды — Бэкхён коротко увидел его широко распахнувшиеся глаза, а потом поцеловал снова. Неожиданно, сорвано и влажно. Именно так, как он и мечтал. Так, как хотелось, и от неторопливо доходящего понимания, кого Бэкхён всё-таки целовал, мир виделся как-будто через толстый слой марли. Бэкхён резко выдохнул, хватая ртом воздух, и лишь на секунду столкнулся глазами с Чондэ — испуганный, он исступлённо вдавливался спиной в стену и прижимал руки к грудной клетке. Тогда и в голову ударило: нельзя было целовать чужих омег. Омегам априори нельзя целовать омег, только потому, что они… омеги? Но что-то внутри подсказывало, что Бэкхён всё делал правильно, а испуг Чондэ лишь своеобразная реакция на неожиданную близость. Поэтому, когда чужие припухшие губы разомкнулись, чтобы шумно схватить глоток воздуха, Бэкхён обхватил его лицо руками. — Мне хорошо с тобой, — честно сказал Бэкхён, когда под его рукой нервно дёрнулась скула, — а тебе будет хорошо со мной. Пообещал он, подождал немного, не отводя глаз от метающегося взгляда Чондэ, пока тот, наконец, не накрыл одну из его рук своей и кивнул. Все сомнения тут же осыпались, как жёлтые листья осенью. Дыхание спирало, а что-то совсем крошечное, что всегда находилось за рёбрами, сейчас истерично ломало кости — казалось, душе вдруг места стало мало. Бэкхён дышал быстро и через раз, мелкими вдохами-выдохами, и с каждым разом казалось, что он задыхался. Странно было до дрожи в пальцах, когда целовал Бэкхён Чондэ чувственно и долго, и, пусть он не отвечал на поцелуй, Бэкхёну, наконец-то, было хорошо. Пожалуй, впервые за последнюю жизнь. Запах мяты проникал в мешки лёгких и, казалось, пускал там свои корни — вдохнуть было больно. А на выдохе кожу на губах сдирало до мелких болячек. Но Бэкхён продолжал жадно тянуть носом и на периферии сознания отмечать, что если бы он был альфой, то его омега должен был быть именно таким: странным, ярким, тонким. Его омегой должен был быть Чондэ. По сути, он уже был его омегой, хоть Бэкхён это и не до конца понимал. Нужно было целовать Чондэ так, что голову напрочь сносило, чтобы губы болели, но голову у Бэкхёна снесло в ту же самую секунду, когда тот тяжело выдохнул, поднял туманный запалённый взгляд, и вдруг из головы всё пропало напрочь. Пусто, крикнуть — эхо будет. Между ними места слишком много было — Бэкхён хотел полностью окунуться в колючий, вяжущий запах даже при том, что у Чондэ не было течки. Прижаться теснее, провести ртом от высокой скулы до тонкой ключицы и не видеть ничего, кроме матовой белой кожи, и чувствовать, как тело Чондэ резко напрягалось и дрожало под руками, будто хрупкая нить паутины, готовая вот-вот треснуть. Бэкхён исступлённо хватал губами кожу, оставляя влажные пятна, целовал Чондэ, пока не онемели губы, а когда опомнился — тот смотрел только на Бэкхёна широко открытыми глазами, весь запалённый и страстный, с зацелованными опухшими губами. — Мне хорошо с тобой, — прежде, чем вернулась способность думать, повторил Бэкхён. Теперь только уверенно и горячо, и почти почувствовал, как дыхание обожгло Чондэ кожу, — мне так хорошо с тобой. Я боюсь, что ты не поверишь мне! Чондэ молчал. Бэкхён терпеливый, и он подождёт. Бэкхёна уже незачем было спасать. Его нетерпеливо вело к омеге, что в паре дюймов, так тянуло к Чондэ, что тело мелко потряхивало от близости и того, что он мог осторожно, нежно и как-то совсем не пошло мазнуть ладонями по его ягодицам куда-то к позвонкам под футболку и, наконец-то, утонуть — нырнуть носом в ямочку между острыми ключицами. Рёбра нещадно ломало, но было так хорошо и безнадёжно. Глухие стоны рвались из глотки один за другим, Бэкхён устал ими давиться — молчать было тошно, потому что с Чондэ ему было хорошо, так хорошо, что было бы не плохо захлебнуться очередным стоном, если бы Чондэ позволил ему взять себя. Лишь бы Чондэ не оттолкнул, лишь бы кротко подставлял шею под поцелуи. Бэкхён ему что-то шепнул коротко, бессвязная муть, что даже самому слабо ясна, и Чондэ, наконец, развёл ноги, и сделал он это так умело, будто делал так уже много раз. Но Бэкхён изо всех сил хотел верить, что ошибался. Не мог же Чондэ так правильно, красиво и непосредственно отдаваться всем, так пьяно и естественно тянуться к чужим рукам. Как правило, свои руки таковыми Бэкхён не считал. У Чондэ между ног горячо, Бэкхён чувствовал это через два слоя брюк. Голову напрочь сносило, мир вокруг горел, мерцал, взрывался, и Бэкхён был уверен: убери он руки с бёдер Чондэ, и Вселенная рухнет. Он почти безнадёжно сжал ладони. В брешь сочилась мысль о том, что если он сейчас поднимет глаза, то будет это ещё больше… разоблачающе. Хотя, в принципе, разве можно по-другому, когда у Бэкхёна кости ломало, тело сгорало от возбуждения — Чондэ сжигал его, как средневековую ведьму на костре инквизиции. Боясь оторвать от него руки, Бэкхён судорожно подался вбок, рывком утягивая его за собой. Извалять по стенам и при каждом касании почти терять сознание — Бэкхён привык к кустистому туману в голове в первые три секунды и прижимался к Чондэ теснее, кусал, целовал всё, до чего дотягивался губами, руками, языком, мгновенно избавляясь от резко накатившей слабости. Под ногами — ворсистый тёплый ковёр, в котором ступни тонули. Бэкхён этого не чувствовал, потому что давно уже утонул в своей агонии — он горел и сгорал там, над Чондэ, когда пружины его постели нерешительно прогнулись. Бэкхён был уверен, его спальня будет долго пахнуть Чондэ, потому что сам он вокруг не чувствовал ничего, кроме острого запаха мяты. Словно у Чондэ была течка, словно Бэкхён был его парой. Хотелось Чондэ так, что тело мелко трясло в судороге, зубы сводило, и сам Бэкхён падал к его ногам, словно в бесконечную пропасть. Чондэ судорожно приподнялся на локтях, подался вперёд, почти сталкиваясь с лицом Бэкхёна, и нервно выдохнул ему в губы, так пошло и вязко простонал, и именно в этот момент жизнь Бэкхёна приняла окончательную форму. Это было всё. Пальцами Бэкхён продавливал чужие бёдра до красных пятен. Он рук почти не ощущал, и даже, когда они легли между ног Чондэ, остро реагировало бьющееся сознание, а чуть позже — болезненно ноющая грудная клетка и низ живота. Никак не руки. Чондэ под ним, как сплошной оголённый нерв, Бэкхён вдыхал и не мог выдохнуть. Чондэ нервно глотал стоны, временами захлёбывался ими, и Бэкхёну казалось, что в один момент у него лопнут барабанные перепонки, но первым лопнуло терпение. Бэкхён провёл короткий взгляд по напряженному лицу Чондэ. Короткий и незаметный, но слишком много говорящий для внимательных глаз. Чондэ перед ним весь возбуждённый, доведённый им до какой-то критической точки, полностью открытый. Невозможно горячий. Бэкхён хотел сказать сейчас и посмотреть, что из этого получится. — Я хочу быть с тобой… — смазано и низко. Хрипло даже, и от того, что Чондэ резко посмотрел на него, неуместно. Чондэ смотрел на Бэкхёна, но словно не видел. Дышал мелкими вдохами-выдохами и часто, будто пытаясь надышаться. Будто ему больше не позволяли дышать. Бэкхён, по правде, чувствовал что-то подобное. — Я… — голос Чондэ прозвучал возбуждённо, заставил Бэкхёна нервно застыть перед впалым животом, где под губами судорожно сокращались мышцы, — я верю тебе. А потом в глазах резко потемнело. Бэкхён падал куда-то и тянул за собой Чондэ. Между ними преградой были только брюки. У Бэкхёна рот наполнялся слюной от того, что и кому он собирался делать, пока пальцы, которые уже как палки, расстёгивали ремень, ширинку и легко мазнули по ягодицам вниз: приподнимись. Бэкхён тянул носом запах Чондэ и часто сглатывал — в горле спирало, когда лёгкие наполнялись. Бэкхён был им переполнен. А потом просто закинул ноги Чондэ себе на плечи, наконец, пробуя его на вкус. Закрыл глаз — так ощущения острее — и благодарно потёрся щекой о бедро Чондэ. Губы жгло и кололо, когда он, наконец, прихватил кожу между ягодиц губами, задушено собирая языком солоновато-сладкую смазку вокруг подрагивающего тугого колечка. Воздух между ног у Чондэ, казалось, был такой же вязкий и тягучий, как патока; душный запах Бэкхёну покоя не давал, падая перед глазами густым пологом. Губы слипались (от густой слюны или же мокрого горячего ануса Чондэ) так прочно, что Бэкхён старался держать рот открытым, жадно и остервенело трахая Чондэ языком. По большей части, выходило сорвано и отчаянно: Чондэ был горячим, как лава, яростным, как торнадо. С ним невозможно было просто заниматься сексом, яростно так и совсем не от себя сжимая его бёдра, пока руки не онемеют. Сейчас, когда Бэкхён был так близко, что под губами пылала от возбуждения кожа, в нём просыпалась какая-то тварь, которая хотела довести Чондэ до агонии, до феерического пика, запаленных задушенных всхлипов, а перед глазами чтобы — сплошная поволока. — Да­вай же, по­кажи, как у те­бя там, ну, — выстонал Бэкхён низко и хрипло, и даже как-то не от себя, в самые губы Чондэ. А губы у него сладкие, потемневшие от долгих коротких поцелуев, а у Бэкхёна сейчас — скорей всего на вкус такие же, как и промежность Чондэ: солоноватые, с лёгкой горчинкой, раскрывающейся послевкусием. Чондэ это наверняка не нравилось, но его податливо приоткрытый рот напрашивался на долгий мокрый поцелуй. Бэкхён вытянулся над ним, слабо держа равновесие выставленной у головы Чондэ рукой, дышал он тяжело и рвано, боясь отвести глаза от очаровательной линии зубов прямо под нещадно разоблачающей верхней губой. Чондэ посмотрел только на него, что-то шепнув одними губами, потянул Бэкхёна за воротник рубашки и, наконец, сам поцеловал. Ощущать руки Чондэ на своей шее — кайф; трогать его так пошло, откровенно и сорвано — блаженство. Бэкхёну казалось, что в момент, когда его губы искривила полная удовлетворения улыбка, у него в голове что-то перекинуло. — Я так хочу тебя там… — на вдохе, наконец, произнёс Бэкхён. Он был уверен, что улыбка уже не уйдёт с его лица, когда Чондэ с ним и так близко. В какой-то момент стало так жарко, что Бэкхён принялся ненавидеть каждый сантиметр своей бежевой рубашки, чокер на шее и отросшие волосы, поэтому стянул с Чондэ широкую яркую футболку вместе с поблёскивающей цепочкой, и вдруг понял, что это была самая потрясающая идея за всю его короткую жизнь. Матовое белое тело под руками с иронично темнеющей родинкой на левой ключице заставляло мысли, то налетать роем — совсем не кстати для таких моментов, — то пропадать вовсе, оставляя в голове сосущую пустую дыру. Свою рубашку Бэкхён скинул через голову, потому что возиться с мелкими пуговицами было занятием не столь интересным. Потому что член Чондэ влажной головкой упирался Бэкхёну в живот. Когда руки вернулись к разведённым бёдрам — так широко, будто тот хотел разорваться на двое, — под Чондэ было мокро и душно, Бэкхён предполагал, что, примерно, то же самое происходило в его собственных штанах; на периферии сознания мелькнула мысль о том, что желудок ещё не полон смазкой Чондэ, и Бэкхён с трудом сдержался, чтобы вновь не прижаться ртом к мокрому анусу. Там оказалась рука, плавно и осторожно разминающие сжатое колечко пальцы, пока губы выцеловывали лоб, глаза, щёки. Пальцы входили туго, а в Чондэ оказалось так тесно и влажно, что Бэкхёну уже было плевать, трахал он его членом или пальцами. Чондэ душно выстанывал его имя в самые губы, и этого вдруг оказалось достаточно. Чтобы себя, наконец, найти. Чондэ был его парой. Чондэ был исключительно для него, и сейчас в этом не возникало сомнений. Они — как законченная композиция, заключительный аккорд мюзикла. Чондэ был его омегой. Он так неожиданно оказался смыслом Бэкхёна, его началом и концом, его армагеддоном, и теперь это казалось самым верным распределением истинности, на которое только способна природа. Бэкхён не видел, когда Чондэ оказался с ним на одной параллели, как запустил пальцы во влажные от пота волосы и как сдавил бёдра коленями до глухого хруста. Всё доходило постепенно, с импульсами новых ощущений. В Чондэ совсем скоро почти вся ладонь входила; вокруг пахло только Чондэ, Бэкхён жадно вдыхал его душный запах и трахал пальцами так старательно и так глубоко. Бэкхёну казалось, что его руки по самое предплечье были испачканы смазкой Чондэ, так же как живот, бёдра и колени. Было поздно вспоминать, что у него самого между ног всё вниз стекало и что Чондэ здесь не виноват, хоть и причина тому. Дотрагиваться до Чондэ там, внутри, и вслушиваться в его трепетные стоны — Бэкхён даже сейчас был готов поклясться, что это было одно из его самых любимых и волнующих занятий. А потом всё резко потеряло смысл: пропали краски, словно в эти секунды Бэкхён попал в чёрно-белую киноленту, все цвета мгновенно лишились контраста, исчез звук, лишь оглушающее сердцебиение за рёбрами. И Бэкхён вдруг засомневался, взаправду ли он с Чондэ был сейчас, или это всё он вытащил из глубокой затхлой ямы сознания? Постепенно густая поволока рассеялась, Чондэ всё также оставался перед ним: с напряжённым, словно дуга, телом, он мелко вздрагивал, часто хватая чуть приоткрытым ртом воздух. Чондэ кончил, видимо, и Бэкхёна повело следом за ним, спуская прямо в белье. Так вот, что это было. Мышцы сжимались вокруг мокрых скользких пальцев Бэкхёна тугим кольцом даже сейчас; вынимать их оказалось делом очень интимным, если сквозь густую дымку смотреть на Чондэ, ощущать, как рёбра, наконец, разбивались под грузным натиском. У Бэкхёна руки тоже дрожали, он сам дрожал и безуспешно пытался сморгнуть с ресниц догорающие угли возбуждения. Липкие пальцы руки остались у Чондэ между ягодиц, а весь остальной Бэкхён мягко опустился на измятые грязные от семени, смазки и пота простыни, сорвано вдыхал, когда рядом оказалась шея Чондэ. — Эй. — Ммм? Ну? — Чондэ? — наконец, произнёс Бэкхён. Он ин­ту­итив­но чувствовал, что Чондэ его слышал, — я бы мог сказать, что люблю тебя, но ты мне не поверишь, верно? Я бы мог клясться, что швырну мир к твоим ногам и не только мир. Мог бы обещать тебе вечное счастье, раскрыть формулу богатства и прочую дрянь. Но ты же знаешь, что мне это не знакомо. И нужно ли мне это вообще? Думаю, нет. А тебе? — Бэкхён коротко усмехнулся, терпение подводило, как и всегда в такие моменты. — Мне кажется, что я совсем не разбираюсь в себе, но лишь в одном уверен — я хочу, чтобы ты остался со мной. Мы будем кричать друг на друга, ты даже можешь ударить меня! И посуду бить будем, и целоваться всю ночь мы тоже будем. Я буду обнимать тебя всегда, если ты захочешь, даже если ты не захочешь. Ты только останься со мной. Сил больше не осталось. В брешь сочилась мысль о том, как хорошо Бэкхёну могло быть с Чондэ. Какого это вообще: быть с ним. — Ты мог хотя бы попытаться, — иронично цокнул языком Чондэ и зажевал губу, словно жалел о своих словах. Бэкхёну это было так знакомо, — ну… сказать, что любишь меня. Может быть, я тоже… Бэкхён смог лишь коротко улыбнуться, на секунду поймав взгляд Чондэ, когда пальцы нежными и аккуратными мазками втирали сперму в кожу. Этого им обоим оказалось достаточно. Бэкхён знал, то, что он сейчас чувствовал, называлось эйфорией. — У тебя жопа красивая, — произнёс он. Зачем? Да потому что захотелось. — Ты мог выбрать любой из широкого спектра комплиментов, на всевозможных языках мира, разными способами, но выбираешь: «у тебя жопа красивая»? — Ну да, а почему бы и нет? А действительно, почему бы и нет? Ведь жопа у Чондэ и правда красивая. Бэкхён благодарно поцеловал его в шею, а где-то за дверью, предположительно в прихожей, но, по ощущениям, в другой вселенной, шумно открылась дверь. Додо вернулся из школы.