Лишь в этот час

Ступая по зеленоватым камням Сангвинэма, он вдыхал сырой сладковато-затхлый запах подземелья. Пошатывался, шаг его нестройным эхом отзывался в далёком земляном своде. Дышал надрывно, с каждым разом убивая себя, вонзая себе в грудь острые отравленные иглы. Яд с пугающей скоростью распространялся по его жилам. Он тёк вместо крови густой массой. Мика чувствовал, как его сердцу с каждым ударом становилось всё труднее. Оно отказывалось биться, отказывалось бороться за жизнь. А имя этому яду — жажда, заставляющая сознание уснуть, а тайным низменным звериным желаниям поднять голову. В этот час на улицах не было почти никого, лишь редкие патрульные нарушали ночной покой, но от них Микаэла скрывался, слившись воедино с густыми тенями, что отбрасывал камень. Эти вампиры не должны видеть его таким, видеть его слабость. Он стыдился её, стыдился себя, стыдился всей своей сущности. Мостовая оборвалась, вновь начались дома из осклизлого камня. Он привалился к холодной стене, съехав по ней на землю. Белый плащ тут же покрылся пятнами, но Мику это мало заботило. В голове стучала лишь одна мысль: «надо идти, надо бороться». Она перекрывала все звуки, даже стук его собственного ослабевающего сердца. Силы быстро покидали его. Вдруг где-то совсем рядом громко хлопнула дверь. Это вывело Микаэлу из странного предсмертного транса, заставив напрячься его животным инстинктам. Он насторожился, как дикий кот, выслеживающий добычу. — Тамао, вернись! — закричал тонкий детский голос. Послышался топот маленьких ножек. Сперва появился запах детской сладкой крови, а потом из-за угла выбежала она, — девочка лет шести-семи на вид. На хрупком детском тельце нелепо сидела одежда скота. Девочка не сразу заметила его, почти превратившегося в маслянистую тень. Но, когда её большие синие глаза уловили шевеление, было уже поздно. Мика, словно лев, настигший вожделенную добычу, выскочил из мрака, красивым, изящным движением сбивая малютку с ног. Девочка оцепенела, и не было смысла удерживать её руки. Мика медленно приблизил свои белые острые клыки к её тонкой девственной шее. Жертва чувствовала его горячее дыхание. Сглотнула. По щекам неудержимо текли слёзы. Она понимала: кричать, звать на помощь нет смысла. Но против воли всё же выдавила: — Отпустите, пожалуйста… — У неё был тоненький девичий голосок, что так напомнил ему Аканэ. Аканэ… Хватка ослабела, и жертва побежала обратно, словно кролик, сбежавший из силка. Уже хлопнула дверь. Послышались возмущенные возгласы, громкий плач, и вмиг все успокоились. Осталась лишь давящая тишина. А он все сидел в той же позе, пытаясь осмыслить всё то, что он чувствовал, о чем думал, что чуть не сделал. Что же было, если бы он все же поддался искушению и прокусил нежную кожу? Что же было, если бы он насытил себя сладкой девичьей кровью? Он не мог даже думать об этом. Не хотел и не мог. Но все же парень поднялся, через силу продолжая шагать туда, куда он изначально держал путь. Крул. Третья Прародительница не звала его, нет, однако ждала. И, когда огромные двери распахнулись, она уже сидела на своём троне, казавшемся слишком большим для её хрупкого тельца. На губах играла лёгкая незаметная улыбка, будто Микаэла полностью оправдал её ожидания. В пальцах она сжимала бокал с алой жидкостью. Аромат распространился по всей зале. Это была кровь высшего сорта, но Хакуе запах казался отвратительным и одновременно манящим. Он отвернулся, не желая больше видеть бокал, но закрыть нос он не мог. Послышался смешок: — А ты совсем не торопился. — Шелест одежды, стук каблуков по камню, звон стекла. Потом шаги Крул стали приближаться. Гордость не позволяла повернуть голову, но он отчетливо слышал тошнотворный звук рассекаемой плоти и жидкости, льющейся в бокал. Снова этот запах. Он стал ещё более манящим, более сладким, и только задремавшие инстинкты вновь проснулись. Он едва переборол себя, чтобы не броситься на Цепеш. Он почувствовал, что бокал был уже совсем близко, но всё же не повернулся. — Ну же, возьми, — терпеливо сказала Крул. — Не стоит так себя мучить. Мика резко повернулся, выбивая бокал из тонкой руки девочки. Тот отлетел на несколько метров и с мелодичным звоном рассыпался на миллионы сверкающих осколков, вмиг увязших в алом содержимом. — Зачем ты меня обрекла на это?! — закричал Мика, не в силах уже сдерживать себя. Он был взбешён до предела, нервы натянулись, как гитарные струны: вот-вот лопнут. Лицо исказила гримаса злобы и даже отчаяния. — Если бы не я, ты бы умер, — последовал её лаконичный ответ. Голос спокойный, уверенный. Казалось, он успокоит кого угодно, но Микаэла разозлился только сильнее. — Тогда оставила бы меня умирать! Зачем я вдруг стал тебе нужен?! — Мика… — начала она, но парень её перебил: — Что?! Что ещё ты хочешь мне сказать?! Он всегда был хладнокровно-спокоен, однако сейчас он дал волю своим чувствам: гневу, бессильной злобе, отчаянию, грусти, тоске. Всё сливалось воедино и выплескивалось потоком проклятий на Крул. И она, всегда такая уверенная в своей правоте, впервые дала слабину: опустила глаза, как-то вся сжалась. Поток розовых волос полностью закрыл её лицо. — Сделай меня обратно человеком! — закричал на неё Мика, видя слабость и бессовестно решая воспользоваться ей. — Это не в моих силах, — голос её внезапно осип, сделался очень тихим. — Тогда зачем ты обрекла меня на это?! Но вопрос остался без ответа. В огромной зале повисла давящая всепоглощающая тишина, нарушаемая лишь только их дыханием: одним — тяжёлым, натужным, другим — едва различимым. — Мика, ты должен жить. Несмотря ни на что, — неожиданно сказала Крул, сжав в кулак подол своего чёрного платья. — Зачем? Ради кого?! — Его голос звучал будто гром. Вознёсся под свод и медленно рассеялся, словно настоящий раскат. — Ради Юу. Ради меня. Парень замер, издав странный удивленный возглас, совсем как маленький мальчик. Глаза его удивленно расширились, секунды перестали течь. — Что ты сказала? — Теперь его голос звучал как-то отчужденно, странно в этом тягучем безвременьи. — Что ты должен жить ради меня, — Крул сжала губы, чтобы больше ни один звук с них не слетел. Микаэла долго держал взгляд своих пронзительно-голубых глаз на ниспадающем водопаде волос его Королевы, который сейчас можно было сравнить только со сладким розовым вином. Она немного подрагивала, будто плача, но ни единой слезинки не скатывалось по её щекам, точеному носу, не увлажняло её густые ресницы. Парень стянул перчатки. Ему вдруг мучительно захотелось прикоснуться к её фарфоровой нежной коже, почувствовать её холод. Мучительнее, чем он жаждал крови. Сейчас это отошло на второй план. Перчатки упали, отброшенные за ненадобностью. Нежно, едва касаясь, он поднял подбородок своей Королевы. Да, её кожа была именно такой, какой он и представлял — мягкой, белой, желанной, но такой ледяной… она была неживая, кукольная. И отблески редких факелов плясали на её молочных щеках, зажигали в глазах эти бесовские ало-оранжевые огоньки. Из стеклянно-кукольных они превращались в живые, энергичные, непредсказуемые. Сейчас в них он мог прочитать лишь одно — желание. А её губы… Её губы сейчас были будто вымазаны вишневым соком — такие же алые, сладкие, манящие. И он не сдержался. О да, они были так сладки, как и казались. Мягкие, совсем ещё девичьи, девственные. Он нарочито ранил их клыками. Выступали крошечные бисеринки крови, и укусы тут же затягивались. Вкушая её, он и сам не заметил, как из его губ тоже потекла кровь. И два совершенно разных вкуса слились в одно целое. Они сами стали одним целым. Крул хотела подчиняться ему. Хотела, чтобы кто-то взял над ней контроль, обуздал её страсть. Королева… нет, сейчас она уже не была Королевой. Теперь она была Слугой, подвластной лишь её Королю. Но только на одну ночь. Лишь в этот час, ненадолго она сняла с себя все обязанности, отобрала у себя все привилегии, чтобы полностью раствориться под его неумелыми ласками. Раствориться в нем. Цепеш стонала, и стоны её разносились, словно музыка. Что заставляло её стонать, выкрикивать его имя? Она и сама не знала ответ на этот вопрос. Холодный камень контрастировал с разгоряченным молочно-белым телом, остужая его. Волосы разметались, запутались и покрылись пылью. Но сейчас её это не заботило. Глаза закатились в полном экстазе, а в голове вспыхивали огненные фейерверки, разрываясь разноцветными искрами. И вот последний, самый яркий залп, и все кончилось. Наступила мертвая тишина. Но теперь, лёжа на боку, она рассматривала его все чётче. Она никогда не заостряла внимания на мелочах, но теперь… Теперь её что-то будто заставляло запоминать самые крохотные детали его внешности. Его черты. Белое, даже бледное лицо, заостренный подбородок, задумчивые и такие яркие глаза. Пожалуй, его глаза она запомнит на всю жизнь. Она повернулась на спину и закрыла глаза. Сейчас ей надо разобраться в себе, в данный момент она ощущала только какое-то странное опустошение и больше ничего. Влечения, нежности больше не было, только пустота. Мика услужливо не издавал ни звука. Лишь только беззвучно оделся и ушёл. На прощание он только оставил на ней долгий, протяжный, но ничего не выражающий взгляд. Он хотел быть честным хотя бы перед собой. Он ничего не чувствовал.