И боль по крыльям перебитым

Казалось бы, его веры должно было хватить на то, чтобы покончить с этим. Сэм так думал, по крайней мере. И, когда Лейла уходит, а Дин остается сидеть на том же самом месте, на котором он его оставил, и на его лице… смирение, обещание и что-то там еще, что он не может себе описать, он думает: они смогут справиться с этим. Вместе, как раньше когда-то. Он так чертовски верит, не зная, что это нужно только ему. Они собирают вещи и сваливают из города на следующее утро, но вслед за ними тянутся тонкие нитки, сплетенные из боли, отчаяния, принятия, страха потерять… смерти. Она дышит в затылок, посмеивается, глядя пустыми глазницами, и говорит Сэму: ты облажался. Ты все равно облажался. Это будет намного более трудно, чем Сэм мог себе представить. А Дин даже не пытается ему помочь. Старается сделать все, лишь бы вывести Сэма из себя, - по крайней мере, Сэм именно так видит это. Половину дороги в Сент-Луис он горланит рок, высунув руку в окно почти полностью, достает его пошлыми шуточками и, черт подери, каждую минуту называет его «Сэмми». Сэммисэммисэммисэмми. И во всем этом столько фальши, что ей пропах воздух, смердит, окутывает, словно дымом, и улыбка Дина – как старая краска, которая смоется, размажется при малейшем дожде. Он не пропускает ни одной юбки и, каждую ночь, подмигивая и похабно ухмыляясь, уводит очередную его игрушку, чтобы вернуться под утро, скинуть ботинки, невыносимо смердя сексом и виски, и завернуться в одеяло. Чтобы Сэм не видел, как от него отвалился очередной кусок, который он не сможет собрать. На каждой охоте он лезет на рожон, рвется на вилы, играет с судьбой, чтобы когда-нибудь она подставила ему подножку и он полетел вниз, настолько глубоко, откуда даже Сэм не сможет его вытащить. Дин цитирует ему пошлые шутки из рекламы и отбирает ноутбук, чтобы смотреть свое чертово порно, разбрасывает носки по всей комнате и жрет на его кровати. Это – Дин, тот, кем всегда был, та его пуленепробиваемая стена, за которой он рвет себя на куски и орет от боли. Это жажда жизни, жажда убедить себя в том, что еще существуешь, что ты есть и будешь… хотя бы завтра, а, может, несколько часов – но ты не сдохнешь прямо здесь и сейчас, потому что твое сердце поломано. У Дина почти получается играть эту роль, но единственный зритель ведь никогда не ценил спектаклей. В их семье именно Сэм был более рациональным и разумным, не так ли? Он притворяется, что спит, когда Дин почти каждую ночь подскакивает от кошмаров, а потом надолго пропадает в ванной. Закусывает подушку, чтобы не начать орать на этого чертового сукина сына, за то, что он так с ним поступает, и лишь до побелевших костяшек сжимает простынь, когда слышит судорожные, рваные выдохи Дина в темноте. Он невинно улыбается, когда Дин пьет свой кофе, зная, что этой ночью они оба будут спать спокойно – тайком подсыпанное снотворное в чашке Дина медленно растворяется в темной жидкости, а Сэм делает все, чтобы брат не увидел его взгляда. Не уверен, что сможет удержать боль, которая бушует там, грозящая выплеснуться в любой момент, и тогда Сэм… просто утонет. Он ничего не говорит, когда Дин, иногда не выдержав, пьет-пьет-пьет беспробудно, чтобы, вернувшись, просто свалиться в его руки. Сэм молча снимает с него ботинки, одежду, накрывает одеялом, не слушая его пьяных почти-возражений, и сидит около часа, неосознанно гладя его ладонь. Потом он уходит и снова молчит, когда Дин в одиночку сражается с кошмарами. Он оступается ровно настолько, чтобы успеть схватить Дина, когда он начинает рассыпаться перед его глазами, разлетаясь пеплом и прахом. Просто в один момент, когда Дин, привычно швырнув в него свои шутки, стараясь задеть побольнее, поворачивается к нему, ожидая увидеть в глазах Сэма гнев, злость, ярость – что-нибудь, что помогло бы ему продержаться на плаву еще немного, - захлебывается словами, и усмешка отпечатывается у него на лице мимолетным кадром, а в следующий момент бетонная маска трещит по швам. Сэм умоляет глазами: «Не надо. Пожалуйста, не надо больше», и впервые за все то время, что Сэм себя помнит, Дин с грохотом, слышимым только Сэму, роняет пистолет, позволяя брату отчетливо увидеть, как его грудь пробита пулями из этого самого пистолета, - там, где сердце. Он впервые принимает поражение, и… только после этого Сэм понимает, что не готов к этому. Что он понятия не имеет, что ему делать с этим Дином… которого не знает. Которого всегда хотел рассмотреть, сам не ожидая, насколько сильно это может ударить их обоих. После этого Дин… тает, и Сэм снова видит его, сломленного, разбитого, с синяками под глазами – как тогда, в больнице. От его шуток веет холодом, смех рвется фальшивыми, визгливыми нотами, а в глазах - тень смерти. Они охотятся, как обычно, меняют мотель за мотелем, но шорох гравия под колесами – слишком громкий, тишина между ними слишком острая, что можно порезаться. Каждый вечер Сэм говорит ему: «Прости», а Дин делает вид, что не слышит. Сэм не просит прощения за то, что склеил обратно его сердце, - и никогда этого не сделает, но просит за то, что вырезал почти все лоскуты, на которых держалась его душа. Если бы понадобилось, он сделал бы это снова и тащил бы за собой Дина, не важно как бы сильно он сопротивлялся. − Зачем? – в пьяном бреду иногда спрашивает Дин, и Сэм каждый раз смотрит на него как на умалишенного. − Ты же мой брат, − говорит Сэм как само собой разумеющееся, и невысказанные слова седой пылью разлетаются между ними. Дин больше не спрашивает. Когда он берет бутылку в следующий раз, Сэм выбивает ее из его рук, и они не разговаривают два дня. На третий Сэм срывается с веревочной лестницы, которая горит снизу, загоняя его в ловушку. Он просто говорит Дину: − Остановись. И добавляет себе: «Я поймаю тебя», веря, что Дин услышит его, что его сил хватит, чтобы вцепиться так, чтобы не отпустить. Что его желания жить хватит на двоих. Испорченные молью шторки не могут скрыть тьму за окном, и Дин долго вглядывается туда, видя то, что может только он, сжимает кулаки, что от этого, наверное, больно. − Так чертовски близко, − глухо отвечает он, его голос словно на той стороне провода – ненастоящий, механический, почти мертвый. – Была так чертовски близко, чем когда-либо… − Дин сглатывает, и Сэм сбоку видит, как перекатывается кадык по его тонкой бледной шее. – Она поймала, понимаешь? И это… где-то все еще здесь, позади… могу слышать иногда… чувствовать. Я почти вижу ее, Сэмми. Прозвучавшее «Сэмми» тихо, без эмоций, почти как выстрел в тишине комнаты, и, прежде чем сделать несколько шагов к брату, Сэм ощущает, как обваливается на него сверху потолок. Он встает за спиной брата, глядя на его напряженные, вжатые плечи, на ладони, сжатые в кулаки, и неожиданно понимает, что проигрывает… проигрывает Дина. − Костлявая чирканула, − Дин произносит это почти весело – и это веселье как могильный холод, что несет из склепа, в который превратилась эта мотельная комната. – Ты… знаешь, ты… почти успел. Кровь долбит в ушах, когда Сэм делает шаг вперед и, больше не сомневаясь, утыкается носом ему в шею, обнимая со спины, прижимается близко-близко, почти впаивается - как когда-то давно, где-то… на задворках сознания, – и воздух медленно начинает возвращаться в легкие, когда Дин не вздрагивает. Сэм зажмуривается, сжимая челюсти, и тихо дышит Дину туда, где шея переходит в плечо, носом почти задевая кожу. − Не в ту пользу твой выбор, Сэмми, − шепчет Дин как-то болезненно и легко, почти невесомо, накрывает ладони Сэма, скрещенные на его груди, своими. Сэм чувствует, какие они холодные. Он почти выдыхает эти слова: − Я ни за что не позволил бы себе сомневаться. Сжимает пальцами футболку на животе Дина и утыкается лбом ему в плечо. Этот жест – клятва, которую он никогда не нарушит. И по тому, что Дин молчит, Сэм понимает: его вера закончилась. В эту ночь ни один из них не может уснуть. Сэм понимает, что склеить сердце – было слишком мало, несмотря на то, какую цену им пришлось заплатить за это, когда Дин с острым звоном разбивает стеклянный мост под своими ногами. Может, он хочет сорвать джек-пот, проверить, получится ли у него выйти из этой битвы победителем, или же… он просто чертов идиот, который не может поверить, что тень за его спиной – это просто его отражение. А не смерть, которой он показал неприличный жест. Это только гуль – обычный, черт, во всех его проявлениях – гуль, но Дину хватает и этого, чтобы все испортить. Разом разорвать все те нити, которыми Сэм аккуратно, прядь за прядью, оплетал Дина, чтобы привязать его к себе… в жизни, черт подери. Сэм оказывается в ловушке, зажатый между камнем и чертовой тварью, а пистолет, сука, почему-то слишком далеко в стороне, а времени, чтобы достать нож не хватает… Но хватает на то, чтобы понять, что Дин – конченый козел, урод, который… Как на подсчет, два варианта, которые точно сработают; один – разумный, чертовски правильный, который выбрал бы Дин… Дин до всего этого. Второй – чертов садомазо, который Дин – этот нынешний придурок-Дин, решивший, что лучший способ понять, что ты все еще жив: сигануть в пропасть, - и выбирает. Тотчас выстрелить и угрохать гуля, вероятность: 99,99% - или же вытащить нож, в прыжке броситься вперед, загородив собой брата, воткнуть нож твари в грудь и в эту же секунду осесть от удара когтей, вспоровших живот. Когда Сэм в спешке сжигает тело гуля и тащит этого чертового идиота в машину, который очухивается на секунду лишь для того, чтобы сказать ему: «Не в больницу». Его трясет, когда он вставляет ключ зажигания, - от ярости ли, от страха ли, а может, от всего сразу. Но он гонит почти 120км/ч, пока Дин истекает кровью на заднем сидении, и думает лишь об одном: не так, только не так, пожалуйста. В этот момент он так сильно ненавидит брата, так чертовски его любит, что дышать почему-то больно, и от нехватки воздуха в глазах закипают чертовы слезы. Потом, в номере, все смешивается в одно размазанное пятно: почти серая кожа Дина, снова кровь, белые повязки, за минуты окрашивающиеся в розовый, бурая от крови рубашка, и везде: на полу, на простынях, на руках Сэма, на Дине – красное, много красного, что рябит в глазах. А Дин… Дин просто открывает глаза, сверкнув из-под ресниц неожиданно яркой зеленью, и отрубается, так и не отпустив руки Сэма. Два дня они остаются там, и каждый раз Сэм буквально раздирает в себе желание начистить Дину морду и высказать ему все, что думает. Он мог бы, наверное, чуть позже, когда Дин окончательно встанет на ноги, мог бы… но как никогда ясно он понимает, что проще сдвинуть гору, чем убедить Дина в том, что он не прав. Что совсем не нужно быть такой сволочью, чтобы убедить себя, что дыхание Жнеца, охолодив кожу, не успело достигнуть его сердца. В последнюю ночь он просто молча перебирается к Дину, перетащив подушку, ждет, пока накачанный лекарствами брат не проснется. Не так уж и долго ждать приходится, и Сэм, заранее предугадав реакцию, перехватывает его руку и, улыбнувшись, прижимает палец к его губам. В слепом свете фонаря за окном он видит широко раскрытые глаза Дина, смотрящие на него с каким-то испугом, и снова улыбается. Он медленно, словно боясь развеять Дина, как морок, протягивает руку и тыльной стороной ладони проводит по его щеке, щекоча костяшками пальцев. Раз, еще раз и еще. И да, Сэм знает, насколько это по-девчачьи. Но Дин ничего не говорит, только смотрит, не мигая, и Сэм не убирает руку. Он жестом, чуть виновато улыбнувшись, просит закрыть глаза, и Дин… наверняка это действие препаратов – выполняет его просьбу. Его ресницы чуть подрагивают, а дыхание становится чуть быстрее, когда Сэм самыми кончиками пальцев, почти невесомо, очень медленно проводит по его подбородку, обведя по контуру губы, движется к носу и, погладив бровь, вырисовывает узоры на лбу. Их дыхание смешивается, пока Сэм пытается этими движениями склеить то, что треснуло тогда, несколько лет назад, когда он ушел. Слишком много времени на это понадобится, потому что и он, и Дин, и Джессика, и… Эти прикосновения – обещание, которое он дает самому себе и Дину, и, может быть, он сможет – они смогут – пройти через это. Он сделает так, чтобы на этот раз веревка не порвалась. Дин резко открывает глаза, когда пальцы Сэма – на его губах, и встречает взгляд Сэма, расшифровывая нежность в нем, просьбу, разрешение. Они, кажется, вечность смотрят друг другу в лицо, высматривая в их чертах то, что ни один не покажет другому – по крайней мере, не сейчас. − Можно? – еле слышно шепчет Сэм, обдавая шею Дина горячим дыханием. Почти незаметный кивок – но этого Сэму более чем достаточно. Мир не рушится, а небо не раскалывается пополам с грохотом и молниями, когда он, не убирая руки со щеки брата, в отчаянном рывке подается вперед и накрывает губы Дина своими. От шеи по спине бегут мурашки, когда Дин, глубоко вздохнув, приоткрывает рот и отвечает – и кажется, за его спиной только что взорвался вулкан, потому что это… словно было вчера, и все снова, как прежде, чертовски офигенно и… Сэм затыкает свои мысли, закрыв глаза и углубляя поцелуй, пьет дыхание брата, почти трепетно поглаживая пальцами щеку. Они поговорят об этом позже, да, им определенно придется поговорить. Но сейчас никто из них не двигается с места, продолжая лежать лицом к лицу, и Сэм не знает, сколько времени проходит, потому что это совсем неважно, и губы уже покалывает, но никто из них не делает попытки остановиться. Сэм внезапно чувствует ладонь Дина на своей шее и придвигается еще ближе, что, наверное, они сливаются в одно целое. Сэм приоткрывает глаза, встречая чуть веселый взгляд брата, и, вздохнув, отрывается от его губ, чтобы сразу за этим поцеловать подбородок – вот эту крошечную родинку и вот эту веснушку, и вон ту… − Помнишь, ты когда-то говорил мне, − тихо говорит он, и Дин поднимает взгляд, кажущийся в потемках бесконечно глубоким, пустым, − ты говорил мне… что для того, чтобы почувствовать себя живым, тебе хватит лишь чертового солнца, которое ведет тебя за горизонт, дороги под колесами Детки, рока на весь салон и… меня на пассажирском сидении. Дин ничего не говорит, лишь замершее на миг дыхание показывает Сэму то, что он помнит. И на сей раз Сэм может ему пообещать кое-что. − Ничего не изменилось, Дин, − хриплым шепотом говорит он, − это все еще здесь. Я все еще здесь. Он закрывает глаза, чтобы не видеть во взгляде Дина вопроса, на который сам пока не знает ответа. Значит ли это, что так будет через месяц, два? Когда все закончится, ты все еще будешь здесь? Поэтому он просто повторяет: − Я здесь. Дин кивает – снова почти незаметно – но Сэму ведь всегда этого было достаточно. Утром, когда Дин просыпается, Сэм еще спит, смешно сопя ему в шею, так и не изменив своей позы: одну руку подложив себе под щеку, от чего лицо приобрело смешное выражение, а вторую закинув на Дина, и там, где через одеяло она соприкасается с телом, ощущается жар – отнюдь не от лихорадки. На щеке Сэма устроился солнечный зайчик, проникший в комнату из-за приоткрытой шторки, и Дин ловит его рукой, отбрасывая тень на лицо Сэма. Тот, словно почувствовав это, недовольно морщится. Дин усмехается, откидываясь на спину, а когда Сэм в полусне снова закидывает на него сползшую руку, еле слышно фыркает. И думает, что, пожалуй, он сможет разогнать холод и тени за спиной - тепла Сэма хватит для них обоих, и он просто… немножко погреется.