Как можно дальше

Сэм не помнит, как они оказались в Миннесоте – словно вырезали из памяти и раскрошили реальность на сотню ледяных острых осколков, впивающихся в тело при каждом движении. Ему было и так слишком холодно, чтобы заметить серые тучи над головой и снижение температуры на сорок один градус по Фаренгейту. Никто из них не думал ни о чем – оба просто бежали из Миссури как можно дальше, и уже позже, намного после, Сэм поймет, что просто дело в севере – в приюте для разломанных душ, и их «как можно дальше» оказалось лишь «как можно ближе», самым доступным местом для того, чтобы замерзнуть и не позволить себе сломаться. Канада бы их выплюнула, подавившись: разбитые сыны Америки ей не нужны. Вот Сэм и рванул как можно дальше, а Дин за ним… как можно ближе. Простая привычная аксиома в действии, если не думать о том исключении, что Дин был слишком разрушен, чтобы бежать, так что Сэм тащил его на себе – куда уж ближе. После полумесяца в окраинной больнице, когда врачи еле спасли Дина от внутренних кровотечений, первым, что он спросил у Сэма, очнувшись, было: «Где он?», и после того, как получил от брата в ответ извиняющийся взгляд в пол, Дин с треском разорвался почти в том же месте, где его так упорно зашивали. Разве что разорванные в ошметки внутренности были куда меньшим наказанием, чем разошедшееся по хлипким стежкам сердце после тихих слов: «Отца больше нет». Сэм не был идиотом, чтобы заранее не понять, что Дин – естественно – взвалит на себя всю ответственность и вину, и хоть отец сам выбрал это – жертву, Дин нашел бы сто и один способ перевести все стрелки на себя. Он даже орать не пытался на этот потухший взгляд и сжатые в полоску губы, просто смирился, не показывая Дину, что смерть отца ударила его сильнее, чем Дин мог бы думать. Если гнев – единственное, что могло бы Дина вернуть к жизни, пусть злится, пусть считает, что Сэм – эгоистичный чертов ублюдок, потому что в какой-то мере так и есть. Желтоглазый наконец-то мертв, спустя столько лет, мама отомщена, и отец нашел тот покой, которого так давно искал, и если Дин и думал, что смерть – это конец всего, то Сэм не собирался переубеждать его в этом. Ему было больно. Больно, что отец так и остался ему отцом, а папа остался где-то на задворках сознания, больно, что годы тренировок и третирований оказались слишком ничтожными перед тем, к чему они шли все это время, и реальность оказалась не такой, какой они рисовали себе в своем сознании. Ему было больно – как больно бывает солдату, принявшему славную, но кровавую победу и оставшемуся среди костей на поле брани, но наконец-то за годы войны разглядевшему тонкую полоску восходящего солнца на самом краю горизонта. Тогда, в больнице, сидя на стуле у кровати спящего брата, Сэм думал только об одном, как растянуть эту полоску настолько, чтобы ее смог и увидеть Дин, но теперь, спустя три недели, спустя пять ссор и пять примирений Сэм со всей ясностью понимает, что, отдав свою часть неба, он остался и без клочка земли. Они не говорят об этом, но Сэм видит эти осторожные взгляды, которые Дин изредка бросает на него, чувствует это в чуть дрожащих пальцах, касающихся его, в слегка холодных губах, которые теперь почему-то всегда сухие и потрескавшиеся. Сэм отворачивается, притворяясь, что не замечает скрытой мольбы, ощущает себя распоследним уродом, который собирается бросить раздавленного неподъемной тяжестью альпиниста на Эвересте. Он все так же ищет им дела по всему штату, как можно более простые, просто чтобы Дин знал: ему не все равно, и он не представляет, почему они заперли себя в этом кольце, но вполне уверен, что он делает это ради Дина. Стоит Сэму заикнуться о западе, Дин петушится, словно весь запад – это Калифорния, и Сэм молча возвращается в моросящий ледяным дождем день, провожая взглядом солнце, прячущееся за границей штата. Дин не говорит, но Сэм читает по его глазам, что он жалеет. Жалеет даже не о смерти отца, а о том, что их общая цель осталась в прошлом, то единственное, что, как магнит, притягивало их друг к другу все это время. Дин менял полюса, с плюса на минус, но всегда Сэм оказывался ему противоположностью; и они так и оставались – по разные стороны края. Сэм не говорит, но Дин читает по его глазам, что он свободен. Что жизнь, которая все это время была лишь первым актом, и вот он, антракт, оказалась лишь для него, Дина, тем, за чем он так долго бежал. Не за отцом, не за Демоном – за Сэмом, который все это время был рядом, но всегда ускользал. И Дин позволил себе обмануться, что ему удалось схватить его, привязать, приклеить, а Сэм позволил себе обмануть. Сэм, просыпаясь по утрам раньше брата, долго пялится в потолок, высматривая на потрескавшейся облезлой поверхности следы от солнечных лучей, и, слушая тихое посапывание брата рядом, думая, что этого достаточно, для того чтобы начать жить, и он почти верит в это, и его любовь явно слишком сильна, чтобы он разрешил себе быть свободным. Дин не понял бы его, решил бы, что именно это ему и в тягость – любить его, что от этого он так стремится спрятаться, и тогда то хрупкое, что их держало вместе, разлетелось бы вдребезги без единого шанса на восстановление. Он подумал бы, что Сэм бежит от него, что жалеет. А он ни черта не жалеет, и никогда не станет, но как объяснить Дину то, что северный воздух стал слишком тяжелым, чтобы он мог им дышать? Их секс стал каким-то отчаянным, агрессивным, словно завтра никогда уже не наступит, и каждый раз Сэм убеждает себя, что, выстанывая на пике: «Дин», он не прощается. Он улыбается, когда Дин – ненавидящий эти сопли Дин – словно ненароком, нехотя обхватывает его своими руками, засыпая, и так просто быть эгоистом, зная, что, если Сэм попросит – Дин беспрекословно отпустит, как бы ему самому это ни было тяжело. Всегда отпускал, как бы крепко ни держал. Как крепко бы ни держался за него Сэм, осознанно ли или от отчаяния. Если умирает один из сиамских близнецов, второму иногда приходится остаться и тащить на себе тяжесть, непосильную для одного. Единственный способ для Сэма вернуться к жизни – это заставить себя отцепиться от Дина и освободить его от груза себя, пытаясь не признавать в глубине души, что он малодушно освободит его от половины души. На время, только на время, и если бы Сэм мог, он потащил бы Дина за собой, так и оставшись в их личном замкнутом круге, зато с ним. Но, уйдя с Сэмом в его «как можно дальше», свое «как можно ближе» он уже безвозвратно потеряет. Сэм так хочет, чтобы Дин видел тот же свет, что и он, но после смерти отца их солнце перестало быть общим. Пока Дин думал о том, как его зажечь снова для двоих, Сэм сгорел на втором, оставив Дину лишь хватать пальцами пепел. Он оставляет Дину луч, по которому тот всегда сможет его найти. * Вся Миннесота враз превращается в единый Интернешнл-Фоллс(1), когда он смазанным жестом кладет записку с адресом и короткими, рваными объяснениями на прикроватную тумбочку, а луна усмехается ему через окно. Собирая вещи, он передвигается по комнате бесшумно, как кошка, но сердце в груди долбится слишком сильно, а осознание собственной трусости орет всеми нотами прямо в ушах. Холод пробирается под рубашку, царапает острыми коготками по груди, когда он иногда останавливается посреди комнаты, замирает, разглядывая Дина так, будто видит его впервые. А может быть, в последний раз. Впитывает в себя каждую черту: след на щеке от жесткой подушки, чертову веснушку на самом кончике носа, которая появлялась и исчезала, когда ей вздумается, все впадины и изгибы; врезает в память каждый свой след, оставленный на его теле, только теперь понимая, что этим привязывал не Дина к себе, а себя к нему. Поломанный кондиционер, который раньше давал хоть какое-то тепло, изредка кряхтит, как дряхлый старик, и, когда тихо вжикает замок дорожной сумки, замолкает окончательно, словно в немом укоре. Сэм застывает у открытой двери, не в силах не обернуться, и давит в себе все мысли о том, чтобы остаться, послать все к чертовой матери, нырнуть обратно под одеяло и прижаться как можно ближе, забыв обо всех своих «дальше». Просто остаться в этом мгновении, жить настоящим, изменчивым, непостоянным, а не рваться вперед, как собака с цепи, куда-то наугад, где все слишком картонно. Рваться в мифическое тепло, в котором без Дина будет слишком холодно, но боясь остаться здесь, не зная, хватит ли Дину тепла, чтобы согреть их обоих. Голая спина Дина покрыта мурашками, и Сэм, сжав челюсти, делает крошечный шаг вперед, чтобы накрыть его, но резко останавливается, словно наткнувшись на невидимую стену. Если Дин проснется сейчас – вечная мерзлота. Так он еще может думать, что Дин поймет и позволит светилу вести его на запад. Если Дин не рванет на восток. Как можно дальше. Сэм, тяжело вдохнув носом стылый воздух, на мгновение прикрывает глаза и сжимает ладонь на ремне дорожной сумки на своем плече; бросает мимолетный взгляд на сломанный кондиционер. Быть может, это не потому, что Дину слишком холодно без него. Быть может, это всего лишь Миннесота. Дверь закрывается с еле слышным щелчком.