Причина опоздать

Утром Кацура по давней привычке забегает за Такасуги. Открывает калитку, встав на цыпочки и перегнувшись: задвижка упруго пружинит под пальцами; около ступенек гладит роскошного чёрного кота с синим бантом на шее — кот отвечает ему мурлыканьем и тут же шипит, замахиваясь лапой. — Ты весь в Шинске, такой же вредный, — выговаривает ему Кацура, щёлкая пальцем по уху, и нажимает на отполированную до блеска кнопку звонка. Дверь ему открывает мать Такасуги — невысокая, вечно чем-то занятая и куда-то спешащая дама; Кацура послушно подставляет ей щёку для приветственно-прощального поцелуя — для этого ему приходится наклониться и откинуть волосы с плеча — и спотыкается о что-то. Что-то отвечает ему мяуканьем и больно цепляется за ногу. — Да чтоб тебя, — сквозь зубы цедит Кацура и кричит, — Шинске, мы опаздываем, давай быстрее! — Он ещё у себя, дорогой, проходи, можешь пока позавтракать, — говорит ему прежде, чем выйти, лимонно-жёлтая дамская шляпка с ярко-розовой строчкой отделки; в шляпке Кацура с трудом узнаёт соседку и кивает, как китайский болванчик, глядя ей вслед. Кажется, он начинает понимать, в кого у Такасуги настолько отсутствует вкус. Для чинного и аккуратного Кацуры семья друга кажется немножко чересчур... немножко чересчур всем. Чересчур шумными, чересчур кичливыми, чересчур навязчивыми — именно теми соседями, о которых можно только мечтать, если скучная и добропорядочная жизнь надоедает. Он снимает кроссовки и ставит их на специальную полочку; помимо его обуви на ней есть что угодно, кроме хозяйских туфель. Там же лежат и потерянные конспекты по истории и биологии с тёмными кругами из-под кружек с кофе. «Вот мудак», — сердито думает Кацура и убирает тетрадки в сумку. «Ну точно мудак», — вздыхает он, когда из конспектов сыпятся шпаргалки по алгебре, и обещает себе впредь не употреблять это слово. Не стоит ему опускаться до уровня Такасуги. Такасуги прячется от него в спальне; дверь подперта стулом, Кацура опускается на колени и просовывает руку в щель между ней и косяком, чтобы толкнуть ножку. Плед на кровати недовольно шевелится, едва только Кацура пихает друга пяткой и садится рядом. Он педантично расправляет складки на простыни, глядя, как взлохмаченная макушка Такасуги показывается из-под второго одеяла. — Мы же договорились, Шинске, что сегодня идём вместе. Нам экзамены сдавать через месяц, ты чем вообще думаешь? Или решил, что твоя мама снова всё оплатит? — Не гунди, Зура, — Такасуги отзывается лениво и хлопает по матрасу рукой, — лучше забирайся сюда, займёмся чем-нибудь более приятным. Маменька уже ушла? Кацура искренне злится на Такасуги: за его необязательность, за наглость, за растрёпанный вид, когда он сбрасывает одеяло к ногам. За совсем не дружеский интерес к тёмным родинкам на плечах и колечку пирсинга в соске. Жаркий со сна Такасуги приятно и пряно пахнет, и Кацуре приходится отвернуться, чтобы не видеть и не ощущать его почти осязамое желание. — Каким, к чёрту, приятным? — хрипло спрашивает он, комкая форменные брюки вспотевшей ладонью. — Шинске, я считаю до трёх, вставай давай, мне лишние пропуски из-за тебя не нужны! Раз... Два... До трёх он досчитать не успевает — Такасуги наваливается сверху и зажимает рот пальцами, не давая говорить. — Что ты как девчонка ломаешься, твою мать? Я же сказал, иди ко мне. — Да пошёл ты, — Кацура барахтается и сбрасывает с себя горячие руки — почти с сожалением, если так подумать, но признаваться в этом, даже себе, Кацура не хочет. — И куда же это? Скажешь «в жопу», староста, так я сразу, — Такасуги послушно склоняет голову в дурашливом поклоне и заинтересованно поднимает бровь. Смотреть на него долго у Кацуры не получается: смуглое и красивое лицо с полосами от подушки на щеке чем-то смущает, и Кацура понимает, что едва ли не впервые видит друга таким миролюбиво настроенным. Почему-то это сбивает с толку, и Такасуги вновь рывком тянет его к себе. Они коротко и нелепо дерутся, пихаясь и стремясь одержать верх друг над другом, но Такасуги чудом выворачивается первым и прижимает Кацуру к постели своим телом. — Точно как девчонка, — резюмирует он и зло, на грани, целует. Поцелуй длится мгновения, но и этого Кацуре достаточно, чтобы обмякнуть и едва слышно вздохнуть. А затем самому податься навстречу, цепляясь за плечи. — Чёрт с тобой, придурок, — глухо выдыхает он, кусая щёку изнутри, когда по шее проходится влажный язык. Форму они расстёгивают в четыре руки; пока Кацура возится с пуговицами на рубашке, Такасуги расправляется с его поясом и тянет вниз язычок молнии. Он необычно терпелив и осторожен — настолько, что с усмешкой приподнимает бёдра Кацуры, стаскивая штаны. — Как быстро ты сдался, — издевательски шепчет Такасуги, подминая Кацуру под себя. — Так же быстро могу передумать, — приглушенно отвечает Кацура, вплетая пальцы в волосы и притягивая к себе ближе для поцелуя. — Так что заткнись и займись делом, пока я не... Такасуги не слушает его — вжимаясь бёдрами в бёдра, он трётся и с силой кусается: оставляет ровные набухающие синевой полукружия на шее и плечах, метит жадно и сжимает ноги ладонями, разводя широко в стороны. — Твою мать, ты издеваешься что ли, Шинске, — всхлипывает недовольно Кацура; ему ужасно не нравится лежать перед ним таким открытым, и одновременно — до безумия, до шального возбуждения и смущения — нравится. Такасуги беззвучно смеётся, прижимается поцелуем к ключицам; он стягивает плавки резко, и резинка оставляет на бедре алый потёртый след. — А мне в кайф видеть тебя в таком положении, Зура, — низко выдыхает он, поднимаясь к шее и целуя под ухом, — охуеть можно, какой ты горячий. Краснея и задыхаясь от стыда, когда губы скользят по животу, а язык вычерчивает влажные дорожки и кружит вокруг пупка, Кацура выгибается — его до слепого восторга заводит это искрящее удовольствие. — Пиздец ты, — качает Такасуги головой, протягивая руку и пропуская сквозь пальцы длинные чёрные волосы. — Пиздец просто, Зура. Кацура стонет тихо, когда на член ложится шершавая ладонь, сжимая сильно и поглаживая в неспешном ритме; Кацура отворачивается, когда Такасуги опускается сверху и заглядывает в глаза. — Кончишь для меня? — с усмешкой спрашивает Такасуги, обвивая члены пальцами и жёстко дроча им обоим. — Ну же, Зура, твою мать, сделай хоть что-нибудь по моей просьбе. Он кусает-целует губы, сминая их зло, и противиться у Кацуры больше нет сил. Напрягаясь и зажмуриваясь, он может только догадываться, с каким восторгом улыбается Такасуги, размазывая по плоти горячую сперму.

***

Часы на стене показывают половину десятого. — Мы опоздали, — зачем-то говорит Такасуги, обнимая подушку и глядя в упор на Кацуру. — Можешь начинать читать свои нотации. И, подумав, добавляет: — Зура. Кацура прикрывает лицо ладонью, но тут же произносит почти высокомерно, подыгрывая Такасуги: — Ну ладно. Мы опоздали, Шинске, как ты можешь быть таким... – Кацура запинается, пытаясь подобрать более точный в этой ситуации эпитет. Припухшие губы неприятно саднит от любого движения; Такасуги продолжает улыбаться – и Кацуре кажется, что делает он это почти заинтересованно. — Непунктуальным? — Ты задержал меня специально, не подходит. — Злым? Вредным? Эгоистом? Кацура переворачивается на спину и бездумно смотрит на белоснежный потолок. Плоский кругляш плафона выделяется ярким пятном, а после долго скользит сине-зелёной тенью по стенам; Кацура мотает головой и моргает. — Ну, продолжай, — отрывает его от увлекательного занятия голос Такасуги, — мне интересно узнать, как ты на этот раз меня назовёшь. Наш правильный Зура. — Невыносимым. Как ты можешь быть таким невыносимым, Шинске? — Кацура переводит взгляд на Такасуги и фыркает, зажмуриваясь, но и теперь побледневшая тень раздражает глаза. Почему-то сейчас Кацуре это кажется забавным. Кажется забавным, что он, староста класса и лучший ученик параллели, трахается с местным хулиганом и пропускает уроки всё чаще и чаще, предпочитая неудобным партам соседскую постель. — И всё? — А ты что-то ещё ожидал услышать? Такасуги молчит и ёрзает, укладываясь вольготнее. Одеяло у них одно на двоих, и Такасуги слишком сильно тянет его к себе, а вместе с одеялом — и Кацуру, заключая в тесные объятия. — Вставать надо, мы ещё успеем к третьему, — зачем-то говорит Кацура, пытаясь убрать с себя жаркие руки, но Такасуги лениво прижимается сам, и Кацура сдаётся. Молчать с ним приятнее, чем говорить, особенно когда Такасуги дремлет, пристроив голову на плечо. — В субботу придётся отработать, — шепчет Кацура, скашивая глаза на друга, но тот только отмахивается. — Чёрт с ним, у меня на субботу билеты в кино. — Мог бы меня спросить, может, я буду занят. Такасуги сонно ухмыляется и качает головой: — Только если мной, Зура.