Wir waren kleiderlos

Под кружечку баварского «Пауланера», который, на удивление, оказался в небольшом стокгольмском пабе, Шнайдер коротал время до совместного сбора на студии в четыре часа. Неугомонный и любопытный Пауль утащил Флаке и Оливера гулять по городу и попутно снимать видео для «семейного архива», как он выразился. Что-то подсказывало Кристофу, что Пауль впихнет-таки на диск каким-нибудь бонусом свое творение и тогда мир увидит их трудовые и не очень будни во всей красе. Кристоф вспомнил, как глупо себя чувствовал, сидя перед бдительным оком камеры Пауля и рассказывая все, что он думает о новом альбоме. Оставалось надеяться, что новоиспеченный режиссер выберет самые удачные моменты. Шнайдер вздохнул и отпил глоток из массивной кружки. Он краем глаза увидел прогноз погоды сегодня утром: шведам пророчили проливной дождь, по крайней мере, на это намекали серые тучи на экране, косые линии под ними и хмурое лицо дикторши. Что ж, к такой погоде в Стокгольме не привыкать: за все их пребывание здесь было ясно, только когда Пауль брал интервью у Шнайдера на фоне набережной и церкви Риддархольмена (Ландерсу еще с их прошлого визита приглянулось это место). Так вот мокнуть под дождем Кристофу совсем не хотелось, как, впрочем, и сидеть в номере, поэтому он засел в пабе и наслаждался одиночеством. Где были Тилль и Рихард, Кристоф не имел ни малейшего понятия. С их самого приезда сюда они вне работы на студии почти не разговаривали. Если для Тилля это было нормальное состояние — перед выпуском альбома уходить в себя и говорить только в крайних случаях, то Рихарду это было по меньшей мере несвойственно. Он бы не отказался лишний раз засветиться в хронике Ландерса или прогуляться по центру города, проверяя уровень своей узнаваемости. Так что тут либо город действовал на него так удручающе, либо недавний развод, либо все вместе. Шнайдер расслабленно откинулся на спинку стула. В полутемном пабе он по инерции забился в самый дальний угол, поэтому не боялся, что его кто-то узнает. Тут и узнавать-то было некому: днем в таких заведениях было немноголюдно. За полтора часа зашло всего пару человек, и последний из них, промокший до нитки, попросил виски и сосредоточенно уставился в маленький телевизор над барной стойкой. Снаружи, по-видимому, как и обещали, лил дождь. Шнайдер было улыбнулся своей проницательности, но, отхлебнув слишком много пива, тут же закашлялся. Как бы Кристоф ни растягивал удовольствие, «Пауланер» стремительно кончался. Во рту оставалось приятное послевкусие, что только поднимало настроение. Пусть дождь, пусть хмурый Круспе, пусть приставучий Ландерс — от всего этого можно было сбежать сюда и выпить кружечку замечательного баварского. В самой Баварии сейчас наверняка солнечно и тепло, в пабах льется рекой пиво, а разодетые на потеху туристам кельнеры носят по шесть кружек за раз. Воображение живо нарисовало этих самых кельнеров в национальных костюмах, снующих между тесными рядами длинных деревянных столов. Кристоф усмехнулся и поставил пустую кружку с эмблемой пива на стол. «Пауланер» звучал почти как Пауль Ландерс. Шнайдер нашел эту аналогию забавной и начал додумывать дальше. В голове тут же нарисовался образ Ландерса в коротеньких кожаных штанишках на подтяжках с гитарой наперевес. Кристоф закрыл лицо руками, трясясь от беззвучного смеха. Нет, пива он выпил, наверное, много. Хотя на это было бы забавно посмотреть… Воображаемый баварец Ландерс в голове у Шнайдера тут же недовольно нахмурился, будто бы почувствовал, что расплата за неудачные и опубликованные дубли очень близка. Перед тем как поехать сводить музыку в Стокгольм, Тилль заикнулся о том, что надо бы начать думать о новом шоу, где, помимо новых номеров, декораций и спецэффектов, будут и новые костюмы. В голове Кристофа заворочалась идея. Теперь ему не терпелось добраться до блокнота с карандашом. Он спешно расплатился за пиво и выбрался на улицу. Стокгольм нещадно поливало. Шнайдер задержался под козырьком, высматривая путь побезопаснее — в обход больших луж и водостоков. Натянув капюшон куртки и засунув руки в карманы, Шнайдер поспешил к отелю. Конечно, он вымок до нитки и продрог, а волосы из-за постоянно съезжавшего капюшона самым наглым образом закудрявились. В номере он тут же закутался в халат и вытер насухо волосы. За окнами в водяных разводах была беспросветная серость, поэтому Кристоф включил везде свет и только потом завалился на кровать с блокнотом. Штрих за штрихом вырисовывалось что-то интересное. Он давно не рисовал и поначалу больше черкал, раскидывая во все стороны неудавшиеся наброски. Еще в детстве Шнайдер увлекался моделированием, причем не машин или самолетов, а одежды. Увлекался, правда, недолго, поняв однажды, что такое занятие больше подходит для девчонок, и полностью переключился на музыку. На первом годном наброске поместилось две фигуры, схематично изображавшие Флаке (длинноногий человечек справа) и Пауля (коротышка слева). Сначала Кристоф думал нарисовать клавишнику такие же штаны до колена, как и у Пауля, но затем вспомнил, как комично выглядел Флаке в костюме пионера с пилоткой, красным галстуком и в шортиках. К шортикам добавились подтяжки, вместо пилотки — что-то похожее на шлем и гольфы. Обязательно гольфы. Шнайдер дорисовал рубаху с закатанными рукавами и аккуратно ее заштриховал. Костюмы должны быть черными. Пауль остался без изменений: штанишки до колена, подтяжки на голое тело с нагрудной перемычкой, где Кристоф тут же с любовью нарисовал знак их группы. Получилось замечательно, вот только что надеть на ноги? Шнайдер откинулся на подушки, прижав блокнот к груди, и закрыл глаза. Перед внутренним взором снова предстал Ландерс, вымазанный сажей, как горняк, и босой. Ботиночки, как у Флаке, не подойдут, тут надо что-то агрессивное и в то же время несуразное. Бутсы какие-нибудь. Нет, или… Шнайдер резко поднялся и схватился за карандаш. В голову пришла идея сделать что-то общее между боксерками и резиновыми сапогами. В итоге получились неплохие длинные ботинки на шнуровке. Шнайдер довольно улыбнулся, переворачивая лист. Чего-то не хватало, но это можно добавить позже. Осталось придумать, во что одеть остальных. Тилль и Рихард на другой странице выглядели как близнецы. Никакого разительного контраста не вырисовывалось. Шнайдер нахмурился. Можно было бы, конечно, тоже нарядить Круспе в шорты. Так, в отместку за прежние обиды, но Кристоф был уж не настолько кровожаден, к тому же Рихард в шортах бы не смотрелся. Штаны — да; определенно должны быть штаны и майка какая-нибудь. Нужно что-то эффектное, чтобы все девчонки в зале ахнули, когда он появится на сцене. А может, плащ? Кристоф ухватился за эту идею и начал развивать. В несколько точных штрихов он дорисовал полуголому Рихарду длинный до пят плащ, навроде сюртука с выпуклыми латунными пуговицами. А изнанка будет красная! Шнайдеру нравилось все больше и больше. Итак, черные штаны, майка и плащ. Рихард должен оценить. После того как Рихард обрел свой облик, работать над образом Тилля стало легче. Тут тоже требовалось нечто эффектное, приковывающее внимание. Кристоф нарисовал Тилля в майке с кожаными ремнями и пряжками — смахивало немного на доспех гладиатора. Поймав вдохновение, Шнайдер облачил солиста в штаны, наподобие тех, которые носят тореадоры. Не будет никакой фривольной позолоты или блесток, конечно, только кожаные шлевки и шнуровка на черной грубой ткани. Кристоф согнулся над блокнотом, прорисовывая детали будущего костюма Тилля. Он так увлекся, что даже забыл о том, что все это делал вроде как в шутку. «Да, — попутно размышлял Кристоф, — Тилль — это своего рода гладиатор, тореадор, он борется со своими страхами и комплексами на глазах у многотысячной толпы. Все взгляды прикованы к нему, и он прячется за дерзкий и вызывающий образ. На сцене он укрощает фанатов, управляя их разумом и чувствами, заставляет их то плакать, то вскидывать руки в экстазе. Поэтому он и должен выглядеть как укротитель. Ему нужно что-то похожее на фрак конферансье из бродячего цирка и в то же время что-то наподобие военного мундира. Ведь и в цирке, и на войне укрощают огонь. А у нас каждое выступление что-то среднее между этими двумя крайностями». Шнайдер, собрав все свои мысли воедино, нарисовал черный сюртук с двумя рядами декоративных пуговиц по обе стороны, коротенький спереди и с длинными фалдами сзади. Изнутри он будет красный, как красное полотно тореадора, как кровь и огонь. Наконец подошла очередь Олли, и тут Шнайдер застопорился. Во что одеть их длинноногого незаметного басиста? Во что-то вызывающее и комичное, как Флаке, например? Или агрессивное, как Рихарда? Нет, здесь нужен другой подход. Спокойствие и невозмутимость — главные черты Оливера, он не должен особо выделяться на фоне остальных, но и теряться тоже не должен. Шнайдер выпустил карандаш из рук и уставился в потолок в поисках гармонии. Что если совместить образы: рубашку, похожую на ту, что у Флаке, и штаны, как у Пауля? Неплохо. Самое важное для Олли — низ. Верх он уже чуть ли не после первой песни скинет. По крайней мере, Шнайдер обычно глазом моргнуть не успевает, как Олли уже щеголяет топлес. Так что нечего там будет людям рассматривать. На самом интересном моменте в дверь настойчиво постучали. Шнайдер только начал делать наброски своего костюма, не имея, правда, ни малейшего представления, как он должен выглядеть. Кристоф словно вынырнул из пучины внезапно нахлынувшего вдохновения и вернулся в реальность, где в дверь долбились все сильнее, за окном значительно стемнело, а вокруг кровати были разбросаны измятые блокнотные листы. Вот же шайссе! Часы на стене показывали полчетвертого. А в четыре в студии они записывают ударные. Шнайдер одним махом сгреб бумажки и выкинул их в корзину под столом. Потом бросился открывать дверь. Стоило догадаться, кого он увидит на пороге: троицу вымокших документалистов-любителей. Оливер лишь молча оглядел Кристофа с ног до головы, вероятно глубоко в душе удивляясь его виду. Флаке тоже не проронил ни слова, только поднял брови выше оправы запотевших очков. Пауль же таким спокойствием не отличался, поэтому сразу же начал удивляться вслух: — Ну ты даешь, Шнайдер! В халате ходит. Мы тут то под дождем мокнем, то его бегаем ищем, а он в номере в халате прохлаждается! Почему-то халат особенно задевал чувства Ландерса. Может, даже этому есть какая-то причина. Троица зашла в номер под громкие возмущения Пауля, а Шнайдер начал бегать из угла в угол, собираясь. — Сняли что-нибудь интересное? — прокричал Кристоф из ванны. — Да не успели… пока что, — копаясь в ванной, Шнайдер не уделил должного внимания странному «пока что», — дождь почти сразу же пошел, пришлось зайти в кафе. Не очень-то хотелось снимать Флаке, борющегося с шоколадным рожком. — А что, было бы забав… — Шнайдер не договорил, потому что, выйдя из ванной в одних трусах и уже без халата, наткнулся на объектив видеокамеры Пауля. — Мы ведем репортаж из номера барабанщика группы Rammstein Кристофа «Дума» Шнайдера. Герр Шнайдер, расскажите, пожалуйста, нашим телезрителям, почему вы опаздываете на запись. Вы были заняты чем-то важным? Чем? А это что там у вас? Вездесущий Пауль углядел блокнот на кровати и направился к нему, неся закадровую чушь, типа «неужели у Тилля Линдеманна, автора текстов группы Rammstein, появился конкурент?» или «непризнанный гений Кристофа Шнайдера». Кристоф вышел из ступора и кинулся на Ландерса. Он повалил Пауля, уже потянувшего свою ручонку к блокноту, на кровать, после чего камера полетела в одну сторону, а сцепившиеся барабанщик с гитаристом в другую. — Вот что нужно снимать! Олли, давай еще с другого ракурса. Ага, присядь, да, вот так, снизу. До Шнайдера в пылу битвы за секретный документ не сразу дошло, что происходит несанкционированная съемка. Они застыли в компрометирующей позе, уставившись аккурат в камеру. Тихоня Оливер откровенно развлекался, а Флаке вообще сидел, развалившись и отдавая указания, как какой-нибудь режиссер фильмов для взрослых со стажем. — Очень смешно, — сказал Пауль на камеру и столкнул Шнайдера с себя. Кристоф же прижал основательно потрепанный блокнот к груди: кажется, в этой битве он вышел победителем. Один-один, Ландерс, один-один.

***

В студию, естественно, к четырем они не приехали. По дороге постоянно попадался красный свет и они простаивали на каждом перекрестке или переходе, кажется, целую вечность. Флаке нервничал, то и дело снимая очки и протирая их краем футболки. Оливер спал или делал вид, что спал. Пауль сидел, нахмурившись, с выключенной камерой на коленях. Шнайдер же, прижавшись к окну, подписывал под рисунками, кто есть кто. Дойдя до наброска Пауля, Кристоф невольно взглянул на Ландерса: недовольно вздернутый подбородок, поджатые губы и взгляд, направленный вдаль, — все это вдруг напомнило сердитого по трудноустановимой сейчас причине Ландерса пятнадцатилетней давности. В приступе ностальгии Кристоф, усмехнувшись, подписал рисунок совсем по-другому. Если бы Тилль был у себя в гримерке или за сценой после неудавшегося спецэффекта, то давно бы уже разнес что-нибудь и сотряс землю своим раскатистым голосом. Но они были у Штефана в студии, где аппаратура стоила больше, чем годовой бюджет ГДР, поэтому, когда неудачливая четверка наконец-таки приехала, Тилль только окатил их ледяным взглядом, на секунду пригвоздив к месту. Шнайдер заметил, как Флаке весь словно сжался, стал меньше. Оливер пробормотал слова извинения, приплетая пробки и дождь, и сел рядом с похожим на изваяние Рихардом. Пауль же еще выше поднял подбородок и отошел к Якобу. Шнайдер, чувствуя себя до ужаса виноватым, снял куртку, быстро сунул блокнот в задний карман джинсов и пошел к установке. Теперь надо не косячить, сыграть все чисто и не обращать внимания на волнами исходящее от Тилля недовольство. Кристоф знал, как Линдеманн ненавидел опоздания, он и сам не любил этого. Немецкая натура, что тут скажешь. Иногда, правда, дает сбой, вот как сейчас. За барабанной установкой Шнайдер почувствовал себя уверенней и как будто более защищенным. Все еще тяжелый взгляд Тилля терял свою весомость и был не в силах проникнуть за толстое стекло. Шнайдер расслабился, отпустил себя, оказавшись в родной стихии. После, наверное, полутора часов записи Штефан наконец выпустил измочаленного Кристофа из комнаты записи. В студии были уже не все: Ландерс куда-то пропал со своей камерой, Рихарда тоже не было. Тилль, хлопнув Шнайдера по плечу, протянул ему полотенце и со словами «молодец, но больше не опаздывай» вышел в коридор. Кристоф зарылся мокрым лицом в мягкое полотенце, радуясь, что Тилль так быстро успокоился. — У тебя выпало что-то, Кристоф, — раздался за спиной голос Флаке. Шнайдер обернулся с полотенцем на голове и увидел свой блокнот в руках клавишника. — Ага, спасибо, Флаке, — Шнайдер вернул себе невольного виновника всех сегодняшних бед и тут же вспомнил, что хотел поговорить с Тиллем. — Ой, точно мне же надо… Не подержишь? Кинув полотенце оторопевшему Флаке, Шнайдер выскочил за дверь. Внутри все застыло от нетерпения: тут либо понравится, либо его поднимут на смех. Насмешек от товарищей не хотелось, особенно от занозы Ландерса, но Шнайдер понимал, что уж без едкого слова Пауля не обойдется. Поэтому сначала Кристоф хотел поговорить с их негласным лидером (да простит ему Круспе эту крамольную мысль), чтобы если уж позориться, то по-тихому. Тилля он нашел в репетиционной комнатке, к своему сожалению, вместе с Паулем и Рихардом. Они курили в приоткрытое окно, обсуждая что-то негромко. Прохладный стокгольмский воздух неприятно обжег разгоряченную кожу Шнайдера, заставив поежиться. — Тилль, можно тебя на минутку? Тилль молча отправил недокуренную сигарету в окно и подошел. Пауль и Рихард в несвойственном им единодушии внимательно уставились на Шнайдера, почти одновременно поднося сигарету ко рту. «Бывают же в жизни чудеса», — невольно подумал Кристоф и раскрыл блокнот. — Вот у меня тут кое-какая мысль насчет костюмов появилась, — Шнайдер отыскал наконец нужную страницу и протянул блокнот Тиллю. Тот внимательно рассматривал рисунки, перелистывая то вперед, то назад, и Кристоф никак не мог понять, нравятся они ему или нет. — Вот ты чем, оказывается, занимался, — протянул Пауль, не отлипая от окна. Нос у него уже покраснел, а сам он ёрзал то ли от холода, то ли от плохо сдерживаемого любопытства, но все же упрямо оставался стоять рядом с Круспе. — Бавария и парадные мундиры? — тем временем подал голос Тилль. — Угу, что-то типа того, — Кристоф присел на диванчик в углу, подальше от товарищей на всякий случай. — О, Баварию я люблю, особенно пиво местное! — оживился Пауль. — Ты сначала посмотри, какой он тебе костюм придумал, — усмехнулся Тилль, передавая блокнот тут же подошедшему Ландерсу. Короткие брови Пауля поползли вверх. Наверняка не только из-за костюма, но и из-за подписи. — Прибить тебя мало, Шнайдер. Еще друг называется. Все, я больше с ним вместе интервью давать не буду! — Ну-ка, — Рихард не дал закрыть Паулю блокнот и навис над его плечом. — Ха, неплохо! Шляпы только не хватает — такой с пером. — Точно! — подал голос из угла Кристоф. Кажется, он нашел тот недостающий элемент. — Можно еще что-нибудь на плечи накинуть для начала концерта, — на полном серьезе добавил Тилль, — не сразу же его полуголым выпускать. — Да вы издеваетесь! — возмущению Пауля не было конца, но его никто не слушал. — Полуголым он уже появлялся — в одной набедренной повязке, так что ничего страшного. Дай сюда, — Рихард бесцеремонно вырвал из рук Ландерса блокнот, тряхнув на того пепел тлеющей сигареты. Круспе было сейчас не до нее явно. — Хирше, — усмехнулся Рихард, обратив внимание на подпись, — знал я одного Хирше — петь не умел, больше орал, да и играл, впрочем, тоже не очень. Обычно добродушное и улыбчивое лицо Пауля прямо-таки посерело от злости. Шнайдер очень надеялся, что из-за его дурацкой выходки с именем дело не дойдет до рукоприкладства. Тилль, видимо, тоже прикинул, что до драки тут недалеко и поэтому встал за спиной у Пауля, готовый, если понадобится, силой удержать легковоспламеняющегося Ландерса на месте. — А не пошел бы ты… — Пауль сделал шаг вперед, не сводя горящего взгляда с Рихарда. «Чудес все-таки не бывает», — подумал Шнайдер, ненадолго поверивший в примирение этих двух вечных спорщиков и задир. Он подошел к Рихарду поближе, преследуя ту же цель, что и Тилль. — Куда, в Баварию? — спросил Круспе злорадно и махнул рукой, рассыпая пепел во все стороны. — Ай, ладно, Ландерс, что ты, шуток не понимаешь? Шутки Пауль понимал, благо сам был шутник еще тот, но вот произнесенные в его адрес, да еще и из уст Рихарда, всегда содержащие толику сарказма и ехидства, не воспринимал совершенно. Вернее, воспринимал, но не с привычными ему самоиронией и легкостью. Обычно завязывалась словесная перепалка, утомительная для остальных членов группы и приносящая какое-то извращенное удовольствие обоим спорщикам. Но иногда, вот как сейчас, они достигали той опасно тонкой грани между словами и мордобоем. Шнайдер, как и остальные, боялся, что в один непрекрасный день они эту грань переступят и уж отведут душу как следует. Пауль ничего не ответил, только продолжал сверлить взглядом Рихарда, который с чувством выполненного долга на сегодня вернулся к изучению рисунков. Тилль за спиной Ландерса тяжело вздохнул и сел на диван. Закинув ногу на ногу, он с явным наслаждением закурил. — Мне нравится идея, — тихим, успокаивающе низким голосом сказал Линдеманн, — доработать надо, конечно. Отдадим знающим людям, когда вернемся, будешь с ними претворять в жизнь. Шнайдер кивнул. — Флаке убойный вышел! — Рихард одобрительно кивнул. — Не знал, что ты так хорошо рисуешь, Шнай. — Да я сам не знал, — усмехнулся Кристоф, — вдохновение напало. — Слушай, а плащ у меня черный? — Все костюмы черные, у вас с Тиллем только подклад алый. — Эффектно! — Рихард совсем по-американски показал Кристофу большой палец вверх. — Черным губы будем мазать? — Обязательно, — протянул из угла Тилль. — Надо показать Олли и Флаке ещё, — сказал Кристоф, исподтишка наблюдая за хмурым Паулем. Обидел он его, теперь разговаривать с ним не будет. Радости от одобрения своей затеи у Шнайдера поубавилось. — А твой костюм где? — обратился Рихард к Кристофу, листая блокнот в поисках шестого рисунка. — Не успел, — Ландерс заметил на себе взгляд Кристофа и отвернулся. Попытка установить зрительный контакт и передать телепатически «Ландерс, не кисни» не увенчалась успехом. Пауль, вообще не обращая больше ни на кого внимания, вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. — Обида, блядь, — скучающим тоном протянул Круспе. Обида обидой, но вот только не Рихарду говорить об этом. Он так же вышел одним ясным днем, приложив дверью о косяк напоследок. И узнали они потом из достоверных источников, что судьба привела беглеца в Америку, в чем никто и не сомневался. Успокаивался и остывал новоиспеченный американец мистер Круспе довольно долго, а что же до всех остальных, то они, надо признать, вздохнули с облегчением и разбрелись по своим делам на неустановленный срок. Так что, по скромному мнению Шнайдера, Рихарду было бы лучше воздержаться от использования этого слова в разговоре с ними на какое-то время. — Шнай, ты с ним поговори потом, — спокойно и меланхолично сказал Тилль, укутанный сигаретным дымом. — Угу, — согласился Кристоф и собрался было идти на поиски обидевшегося друга, как этот друг сам объявился на пороге вместе с Олли и Флаке. И снова началось обсуждение. Флаке покривился, но явного недовольства не выказал. Ему понравилась каска, он предложил еще надеть темные очки, чтобы выглядело более странно. Оливер тоже не возражал, сказал только, что рубаху снимет, чем и подтвердил предположения Шнайдера. Все это время Пауль с нарочито отстраненным видом стоял у двери, скрестив руки на груди, и не участвовал в разговоре. Когда появившиеся идеи были обговорены и записаны Шнайдером в тот же блокнот, чтобы потом быть зарисованными, Оливер обернулся к Ландерсу и спросил: — Пауль, а ты что думаешь? Молчишь что-то стоишь. Пауль округлил глаза в притворном удивлении. — Неужели здесь кому-то стало интересно мое мнение! Рихард закатил глаза, а Оливер с Флаке непонимающе посмотрели друг на друга. — Так вот я думаю, что сам придумаю костюм Шнайдеру, а то он для всех так расстарался, что аж на себя времени не хватило. — Это что, шантаж? — спросил недовольно Кристоф. По правде говоря, ему совсем не понравилась эта идея — в глазах Пауля заплясали хорошо знакомые по бурной молодости чертята. После такого блеска было иногда не только весело, но и стыдно. — Это сделка. Я надеваю придуманный тобой костюм, если ты надеваешь придуманный мной. Все просто. — Пауль развел руками, невинно улыбаясь. Тилль одобрительно хмыкнул, а Рихард со словами «ты попал, Шнай» участливо хлопнул ударника по спине. Такая вопиющая неискренность вызвала у Кристофа кисло-кривую улыбку. Он с сожалением признал, что это два-один. Совсем не в его пользу.

***

Весь вечер после записи Шнайдера мучили предчувствия. Предчувствия грядущей расправы, потому что, вверив камеру в руки Оливера и отпустив его с напутствиями, как лучше снимать, на какие кнопки надо жать, а на какие категорически воспрещается, Пауль заперся у себя в номере с его, Кристофа, блокнотом. Все решили пойти погулять по вечернему, умытому дневным ливнем Стокгольму. К концу дня ощутимо потеплело не только на улице, но и в группе: Круспе перестал изображать мраморную статую, с навсегда запечатленным пафосным страданием на лице; Тилль ненадолго вышел из себя, приободренный удачной работой в студии и новыми идеями для тура. Ну а Оливер и Флаке наконец перестали спорить о том, кто будет плавать в лодке на этот раз. Они всю дорогу до отеля заговорчески шептались, поглядывая на всех, словно искали жертву, и Шнайдер уже начинал сомневаться в своей святой неприкосновенности как барабанщика. Развеселившийся не иначе как после бодрящей перепалки с Ландерсом, Рихард беспрестанно подкалывал Шнайдера и все строил догадки насчет его костюма. Кристоф под вечер так задолбался, что ответил решительным отказом на предложение погулять всем вместе. Пауль, как уже было сказано, тоже никуда не пошел. Он со зловещей улыбкой помахал блокнотом, отдал инструкции Олли и торжественно удалился в номер. Маленькое чудовище. Когда честная компания увалила гулять, Шнайдер, протомившись в полутемном номере добрых два часа, все-таки не выдержал и пошел к Ландерсу выведывать обстановку. Шнайдер кутался в халат и неосознанно подпевал лифту что-то про мир во всем мире, по привычке отстукивая ритм в мягких тапочках. Он запоздало подумал, что надо было бы переодеться, чтобы не шокировать других постояльцев. Однако, к счастью, в маленьком коридорчике отсутствовали всякие признаки жизни. Он подошел ко второй двери справа и прислушался. Тишина. Коротко постучав, Шнайдер снова приложил ухо к двери. Опять тихо. Чудовище явно затаилось в своем логове. Тогда Кристоф забарабанил, словно на концерте. И снова никакой реакции. — Пауль! — не выдержал Кристоф. — Открой, пожалуйста! Его голос из вежливо-просящего через пять минут долбежки стал угрожающе-громким. — Открой дверь! — «р» в слове дверь Шнайдер уже прорычал, но все безрезультатно. Если до сих пор никто еще не вызвал охрану и не высунулся из номера посмотреть, кто так орет, значит, Пауль жил на этаже один. Что ж, Паулю хуже, Шнайдеру лучше. — Все, в бой вступает тяжелая артиллерия! — предупредил Шнайдер и прочистил горло перед тем, как заорать. — «I don't want to be buried in a Pet Sematary! I don't want to live my life again». Шнайдер еще никогда в жизни так не надрывался, он спел припев раз пятнадцать без остановки прежде, чем почувствовал резь в горле. Кристоф сделал вынужденную паузу, чтобы дать отдохнуть связкам. Только он замолчал, как услышал приглушенный хохот. — Ландерс, дверь! — Спой ещё, — наконец подал голос Пауль, — мне нравится, как ты поешь. — Ты издеваешься? Быстро открой! — Шнайдер снова закипал. — Да я записать не успел, черт, это такой угар. Ребята бы умерли от смеха. — Ты задолбал уже со своими записями! Открывай давай! Дверь чуть приоткрылась. В небольшой проем просунулась голова Ландерса с красным от смеха лицом. Шнайдер подавил желание дернуть дверь на себя, чтобы башка этого чудовища отделилась от туловища и повисла. Пауль все еще посмеивался, даже не подозревая о кровавых мыслях друга. — Отдай блокнот, — Шнайдер вернулся к наболевшему. — Или давай вместе придумаем. В ответ Пауль лишь вытащил правую руку откуда-то из-за двери и поманил Кристофа ближе. Как только Шнайдер наклонил голову, Пауль резко обхватил его затылок ладонью и притянул к себе. Они уперлись лбами, буравя друг друга взглядом. Потом Пауль спокойно сказал. — Мы с тобой уже сто лет знаем друг друга и даже дружим, в чем я сомневаюсь иногда. — Пауль помолчал немного, держа Шнайдера необычайно цепко и крепко. — Так почему ты мне не доверяешь? А? На этих словах он сжал ладонь сильнее и резко дернул на себя. Шнайдер покачнулся, выставил ногу вперед, чтобы не упасть, и проехался носом по щеке Ландерса. Кристоф затаил дыхание, держась правой рукой за дверной косяк, а левую невольно опустив Паулю на грудь. Он запаниковал, почувствовав, как гулко и часто стучит сердце Ландерса. — Просто доверься мне, — слова ощущались щекоткой на коже Кристофа. — Будет классно. Шнайдер не успел уследить за переменой настроения Пауля: тот внезапно ослабил хватку и весело рассмеялся. Кристоф высвободился, недоверчиво смотря на Ландерса и растирая надавленную шею. «Чудовище, — думал Кристоф, — настоящее непостижимое чудовище. Растрепанное, издевающееся, непредсказуемое». А само чудовище, не говоря больше ни слова, только задорно подмигнув, закрыло перед самым носом Шнайдера дверь. «Похоже, это три-один, Дум», — сказал себе Шнайдер и понуро зашаркал к лифту.

***

К неудовольствию Шнайдера, костюмы получились немного не такие, какие он задумывал. На Тилля, например, напялили какую-то черную сетку под майку, о которой вообще речи и не шло. Она просто появилась на примерке, да так и осталась. Ладно, рыболовная сеть — это еще куда ни шло, но они же и Пауля одели не так! Вместо голого торса с подтяжками и мундира (наподобие того, что у Тилля) сверху его нарядили в черный пиджак с белым воротничком и манжетами. По мнению Шнайдера, теперь Пауль выглядел как тирольский школьник-непоседа, где-то раздобывший электрогитару. Ну хоть шляпу оставили, на том спасибо. Времени переделывать и шить заново не было: первого ноября начинается тур, а у них еще съемки клипа на носу, куда тоже нужны костюмы. В довершение всего его костюм вообще не был готов. Пауль все темнил, загадочно улыбался и шушукался с костюмершами. Шнайдер думал, что интрига немного подзатянулась; он уже даже перестал волноваться по поводу своего внешнего вида — больше раздражался, что его еще не было. Наконец на последней примерке Пауль всучил Кристофу, сиротливо стоявшему в углу и наблюдавшему с тоской, как переодеваются его согруппники, белый чехол и хитро подмигнул. Вцепившись в вешалку, Шнайдер со смесью благодарности и раздражения некоторое время смотрел на голую спину Ландерса. Он думал, что с болтающимися подтяжками и без дурацкого воротничка тот выглядел вызывающе неряшливо и почему-то очень волнительно. На свой костюм Кристоф и боялся и хотел взглянуть одновременно. Медленно, словно обезвреживал бомбу, он расстегнул чехол и вытянул на свет нечто состоящее из продырявленной (не иначе картечью) кофты, черных коротких кожаных шорт с подтяжками и, что самое ужасное, дамских колготок в крупную сетку. Шнайдер, разглядывавший во все глаза свой новый наряд для тура, не сразу заметил, что в комнате установилась тишина — все тоже не менее удивленно смотрели на барабанщика и его обновки, застыв в разных позах. Немую сцену нарушил Пауль, вошедший с длинными изодранными сапогами в одной руке и короткой жилеткой с двумя рядами круглых пуговиц — в другой. — Это что, тоже мне? — несчастно спросил Кристоф. — Кажется, еще где-то ошейник был, — ответил довольный Пауль и бухнул сапоги на пол перед Кристофом. Он улыбался, напоминая Шнайдеру и прической в кружок, и выражением лица доброго и учтивого до поры до времени монаха-инквизитора. — Шлюху из меня сделал какую-то, — недовольно буркнул Кристоф под дружный хохот Тилля и Рихарда. — Ну-ну! Я бы и сам такой надел, но у меня уже есть придуманный тобой, — маленькое чудовище мило улыбнулось и задорно натянуло подтяжки, которые пошло шлепнули его по голой безволосой груди.

***

Пауль, ставший жертвой своей изобретательной мести, почти каждый концерт не находил себе места. Он все чаще поворачивался спиной к залу, чтобы мельком взглянуть на Шнайдера в образе развратной блудницы с размазанным черным карандашом под глазами и влажно блестящими завитками волос. И Паулю всегда было мало этих мимолетных взглядов. Пусть они все в одной комнате еще около получаса ждали начала концерта, полностью одетые и готовые, пусть Ландерс мог лицезреть Шнайдера во всей красе и со всех сторон, ему все же больше нравилось смотреть на Кристофа в действии, за барабанами. Нравилось выхватывать его сосредоточенный взгляд или, наоборот, улыбку, видеть, как стремительно взлетают сильные руки, чтобы потом резко опуститься на тарелки. Эти маленькие подглядывания заряжали Пауля безудержной энергией, и он вел себя на сцене точно пьяный. Круспе даже стал подкалывать его, что, мол, ему текилу перед концертом лучше заменить на яблочный сок, чтобы крышу не сносило. Но это была не текила. Нет. Это был Шнайдер… Во время тура всегда что-то менялось: убирались одни песни, вместо них добавлялись другие, появлялись новые номера, заменялись спецэффекты. Шнайдер, всей душой болевший за костюмы, настоял на том, чтобы некоторые детали тоже изменили. Так он избавился от сетчатой кофты Тилля, заменил штаны Олли и убрал этот бесивший его пиджачок с воротничком у Пауля. Пауль же был только за: в пиджаке было жарко весь концерт, а по задумке он его не должен был снимать. Теперь же он отыгрывал несколько песен в новом мундире, а потом снимал его и оставался в привычных уже штанишках с подтяжками, перемазанный черной сажей и бутафорской грязью. Ему нравился обновленный образ, особенно нравилось видеть одобрение в глазах Кристофа. В свою очередь Пауль тоже решил подправить кое-что в костюме Шнайдера — на радость себе и фанатам. Он убрал рукава у кофты и подтяжки у шорт, чтобы ничто не мешало украдкой любоваться сильными руками и движениями корпуса, когда барабанщик исполнял свой фирменный танец. Тем не менее Пауль все продолжал страдать от недостатка обзора, выворачивая шею и меняясь иногда местами с Олли. Его любопытной натуре не хватало крепких коленей в черной сетке колготок и туго обтянутых кожаными шортами бедер. Он хотел видеть россыпь капелек пота на тарелках, хотел видеть, как они срываются с кончиков вьющихся волос, бездумно улыбающегося, захваченного музыкой Шнайдера. И наконец он хотел еще больше чувствовать ту бешеную энергетику, ту исходящую от него мощь, о которой так часто говорил Олли, стоящий совсем рядом. Пауль сходил с ума, терзал гитару все сильней, выкладывался все полней, после концерта буквально падая с ног. И что самое странное: безумие охватывало его во время выступления, а за пределами сцены оно словно бы отступало. Наверное, потому, что Шнайдер на сцене и вне ее — это два разных человека, как и все они. И чувства к этим двум людям Пауль испытывал разные, но определенно оба они выходили за пределы дружеских.

***

Однажды, уже в декабре, Флаке выступил с предложением, точнее, даже с двумя предложениями. Первое касалось его самого: он очень просил перестать издеваться над ним и над сегвеем. Флаке считал, что это глупо — кататься взад-вперед, лавируя между гитаристами и Тиллем. Тут же началось бурное обсуждение: Тилль, Рихард и Пауль больше всех кричали, что это круто и ни в коем случае не стоит убирать сегвей из номера к «Америке». Оливер был заодно с Флаке и разделял его недовольство, аргументируя тем, что рано или поздно Флаке все-таки не справится с управлением и врежется в кого-нибудь. Пауль в ответ только громко хмыкнул. Шнайдер же занял нейтралитет, хотя в душе соглашался с Оливером. Но ему очень не хотелось спорить и переливать из пустого в порожнее, он прекрасно знал, что в сегвей эта троица вцепилась мертвой хваткой и ни за что не позволит его убрать. Кристоф только кивал головой то распалившемуся Оливеру, то не менее заведенному Паулю, стараясь не вникать особенно в то, что они доказывают друг другу. А они между тем уже как-то плавно отошли от злополучного сегвея и перешли на личности. Оливер, обычно спокойный как удав, уже начинал выходить из себя, а если он вдруг выходил из себя, то последствия оказывались плачевными. Пауль же, в совершенстве владевший техникой раздражения даже самых нераздражаемых организмов, сам того не осознавая, еще больше подзуживал Оливера, обвиняя его уже чуть ли не в глобальных экономических проблемах. Постепенно спор набирал опасные обороты, красное от злобы лицо Оливера и громкий звенящий голос Пауля были тому яркими доказательствами. Шнайдеру волей неволей пришлось вмешаться, но спорщики только отмахивались от предложений успокоиться. Только Кристоф подумал, что Тилль и Рихард не вовремя вышли за кофе, как Флаке в совершенно несвойственной ему манере вдруг громко хлопнул раскрытой ладонью по столу и рявкнул «Хватит!» Тут же установилась тишина и все трое удивленно уставились на Флаке. Клавишник нервно поправил очки и тихим, но твердым голосом сказал: — Хватит спорить, плевать на этот сегвей. Голова от вас болит. Флаке был уже сам не рад, что заикнулся об этом двухколесном чуде техники, ужасно дорогом и редком, надо сказать. Он очень боялся разбить его нечаянно, но больше всего, конечно, боялся разбиться сам. Все-таки своя жизнь дороже и руки с ногами во время тура ломать не хочется. Как и плавать в лодке в людском море. Вообще много чего не хочется, но надо, потому что Флаке, можно сказать, — одна из изюминок их шоу. Он уже смирился, что каждый концерт для него — это преодоление, и даже получал удовольствие, когда все оставалось позади. Такова была его судьба в коллективе и его роль. И он думал, что неплохо с ней справлялся, так что к черту этот сегвей. Потерпит, как обычно. Через некоторое время, когда Пауль и Оливер остыли, Флаке уже не столь уверенно и охотно озвучил второе предложение. Заключалось оно в том, чтобы на песне «Los», неком сегодняшнем гимне группы, все находились вместе на нижнем уровне сцены. Эта идея, в отличие от предыдущей, была принята положительно всеми членами группы. Решили, что пока Флаке будет наигрывать какую-нибудь мелодию, работники быстро установят барабаны внизу. И потом будут они стоять (а Шнайдер сидеть, конечно) плечом к плечу в своих причудливых костюмах и подыгрывать Тиллю, пока тот в песне играет словами и вертит ими так и этак. Паулю особенно приглянулась эта маленькая перестановка в сценарии. Он уже представлял, как Кристоф с гордо поднятой головой в этом своем вызывающем наряде спускается вниз на пневматическом подъемнике. И все в зале смотрят на него с восхищением (потому что по-другому на него невозможно смотреть), на его охваченную золотистым светом фигуру. Ноги расставлены в стороны, руки скрещены на груди… Пауль совсем замечтался и не заметил, что их маленькое оргсобрание уже закончилось и что, выходя последним из комнаты, Кристоф бросил на него полный заинтересованности взгляд.

***

Перед заключительным концертом в этом году было решено немного накатить, чтобы как-то отметить окончание первой части тура и начало долгожданных каникул. Накатили они больше, чем немного, если шесть рюмок текилы, не закусывая, не считается малой дозой. У Пауля перед глазами на несколько секунд все поплыло, так что ему срочно пришлось ухватиться за плечо Шнайдера. Тот, улыбаясь, приобнял его и повел на сцену. — Что, развезло? — спросил по дороге Кристоф, попутно еще больше разводя черноту под глазами. — Как бы не так! — насмешливо ответил Пауль. — Еще столько же выпить смогу и десять концертов отыграть! С этими словами Пауль рванул было назад в гримерку доказывать свое смелое заявление, но Олли, топающий за ними, вовремя поймал Ландерса и потолкал барабанщика и гитариста к выходу. Пауль не упирался и бодро переставлял ноги, чтобы поскорее услышать оглушительный рев фанатов. Шляпа с пером съехала на затылок, а на взмокшей спине, под мундиром, чувствовалась горячая рука Шнайдера, отчего Паулю становилось еще веселее и жарче. Наконец они все трое разлепились и заняли свои места в полной темноте. Пауль сжал покрепче гитару и уставился в черный занавес, прислушиваясь к нарастающему гулу по ту сторону. Каждый раз словно первый. Даже текила не побеждает волнение, но с ее приятной теплотой внутри первые секунды на сцене переносятся лучше. Покачиваясь едва заметно, Пауль ждал тихого стука палочек Шнайдера. И вот, когда сигнал дан, когда занавес падает и рев зала сливается с музыкой, начинается все самое интересное, все то, ради чего они живут на свете. Как говорится, чем дальше, тем больше: бушующая энергетика зала, музыка и алкоголь слились воедино, создав невероятный по мощности коктейль, от которого у Пауля, как, наверное, и у всех остальных, сносило крышу. Олли точно проникся этой смесью: тощий и высокий, он мог сгинаться так, что спина изгибалась причудливой дугой, и в сочетании с проходкой взад-вперед на полусогнутых ногах это смотрелось очень странно и комично. Смотря на него, Пауль старался не рассмеяться и сохранить серьезное лицо, потому что они в этот момент играли Stein um Stein, песню совершенно не предназначенную для веселья или издевок, равно как и для этих вот телодвижений Риделя. В центре сцены в холодном голубом свете Тилль рвал жилы, притихшие фанаты словно в трансе качали головами в такт музыке, а Круспе с лицом великомученика смотрел куда-то вверх и добела зажимал лады. Пауль, проникшийся моментом, почти переборол смех, но имел неосторожность посмотреть на Шнайдера, который с каменным лицом подбросил палочку и… не поймал. Пауль не знал, куда себя деть, когда раздирающий изнутри дикий смех наконец вырвался наружу. Смех был такой искренний, безудержный и, видимо, громкий, что даже Тилль, проникновенно кричавший «Stein», вдруг недоуменно и яростно посмотрел на него. Пауль и без грозных взглядов Тилля прекрасно знал, что он из трагедии вмиг сделал трагикомедию, поэтому поспешил отвернуться от зала, чтобы ненароком никто не увидел его слезящегося, перекошенного хохотом лица. Как оказалось, Оливер тоже умирал и, согнувшись, еле как доигрывал свою партию. Шнайдер же, надо отдать ему должное, виртуозно вышел из положения, играя одной палочкой, ни разу не сбившись, пока искал вторую. А найдя, показал ее Паулю с какой-то детской радостью на лице. Когда песня закончилась и погас свет, Пауль просто упал на пол, задыхаясь от смеха. — Что происходит? — Рихард, видимо, разумом вернулся из райских кущ в действительность и пошел меняться с Паулем местами, но нашел того почему-то валяющимся на полу. Зал в это время бесновался и свистел, с самых дальних рядов раскатистым эхом доносилось «Rammstein». Но при всей громогласности фанатов самой веселой — левой — части сцены был прекрасно слышен громкий шепот Оливера: — Там за сценой стоит поднос с текилой! Пауль немедленно поднялся и пошел было за добавкой, но коварный Круспе развернул его в другую сторону и подтолкнул, а сам бросился наперегонки с Олли за сцену. Недавняя греза Пауля воплощалась в действительности. Шнайдер, весь такой нетрезвый и притягательный, медленно съезжал вниз на подъемнике. Ландерс, уже с акустической гитарой и двумя горячими рюмками текилы в животе, жадным взглядом ощупывал каждый сантиметр барабанщика. Зал кричал и свистел, но Пауль не знал: то ли от предвкушения песни, то ли от наряда Кристофа. В любом случае Пауль не удержался и тоже присвистнул, уже стоя рядом с устроившимся за установкой Шнайдером. Тот выгнул бровь и интригующе улыбнулся, отворачиваясь к залу. У Ландерса все горело внутри, текила была против топтания на месте, текила требовала веселья и шалостей. Поэтому Пауль склонился к уху Шнайдера и прошептал: — Сними кофту! Шнайдер, явно не ожидавший такого, поперхнулся. — Мне и в ней хорошо, — сказал он, не отрывая взгляда от зала. — Сними! А то я тебе ухо откушу на глазах у всех. Кристоф резко отодвинулся, не желая находиться в опасной близости от зубов Ландерса, и сказал: — Мы уже начинаем, не буду же я сейчас ее скидывать? Пауль протестующе замычал, опять приближаясь к уху. — Хорошо, через две песни сниму, идет? — Идет. И текилы выпей ещё! — довольно прошептал Пауль. Зажигательная и нетипичная для них «Los» пронеслась по Велодрому. Со всех уголков стадиона рвалось к сцене то ли призывное «давай!», то ли горькое «судьба». Зал только усиливал отрывистое тиллевское «Los», создавая невероятную атмосферу. Пауль до безумия любил, когда люди пропевали хором строчки и целые куплеты. Это было самым главным подтверждением того, что их музыка любима и почитаема. Такие моменты были моментами счастья для него: вот так стоять с друзьями в свете софитов, покачиваться от приятной теплоты алкоголя и улыбаться широко, искренне от переполняющего восторга… Через несколько песен уже все шестеро знали о подносе с текилой, оставленном или каким-то добрым самаритянином, или змеем искусителем, и дозаправлялись в удобный момент. Пауля метало по сцене, словно тасманского дьявола из мультфильма; Тилль надрывался и кривлялся все больше; Олли, не разгибаясь, маршировал из угла в угол; Рихард все агрессивнее терзал гитару, но не так агрессивно, как Флаке клавишные, а Шнайдер, сдержавший обещание, снял дырчатую кофту и запульнул ею в лицо Паулю. Зал, как и Пауль, отреагировал моментально и бурно, только с той разницей, что фанаты кричали, а Пауль, запутавшись от неожиданности в прилетевшем на голову костюме, пытался содрать его побыстрее, чтобы насладиться соблазнительным видом Шнайдера. Ядовито-зеленый свет заиграл на голых плечах Кристофа, затем разукрасил руки и кисти с зажатыми палочками. Под потолком поочередно в такт барабанам разрывались петарды, рассыпаясь тысячами огненных капель. Пауль, стоявший на верхнем ярусе, не мог оторвать зачарованного взгляда от Кристофа, погрузившегося в музыку с головой. Вот он, совсем рядом, сделать только два шага — и можно будет прикоснуться к его светящейся зеленым шее или вблизи проследить путь черной от макияжа капельки пота. Пауль, засмотревшись, чуть было не пропустил начало своей партии, но вовремя опомнился и затем шагнул на подъемник одновременно с Рихардом от греха и от Шнайдера подальше. Под конец концерта никто из них точно бы не сказал, сколько раз каждый обращался за помощью к текиле за сценой. Радостные оттого, что доставили незабываемое впечатление фанатам, и оттого, что теперь можно будет расслабиться по-настоящему, (ну и ещё, может, оттого, что Олли, несмотря на свое нетвердое состояние, благополучно не выпал из лодки), они долго сердечно прощались с публикой. Пауль активно кланялся во все стороны, придерживая слетающую шляпу, и чувствовал себя ни много ни мало Зигмундом Йеном. Он словно бы первым, только теперь уже из Rammstein, слетал в космос; наверно, именно поэтому в его животе до сих пор все парило, как в невесомости, а в крови кипел адреналин. Кроме того, Шнайдер рядом тоже добавлял острых ощущений. Пауль отступил на несколько шажков назад, чтобы, так сказать, оценить вид кланяющегося Кристофа сполна. Жаль, камеры с собой не было! Рев зала еще будет долго стоять в ушах, дезориентируя, сбивая с толку. Пауль никак не мог с собой совладать и все пялился на влажную спину Шнайдера, пока они шли за сценой к гримерке. Гул в голове и неугомонная текила требовали решительных действий, но Ландерс медлил. Вдруг что-то сзади, из темноты, толкнуло его в поясницу и отбросило вперед прямо на Шнайдера. Пауль машинально ухватился за Кристофа, припечатавшись щекой к его шее. Шнайдер, удивленно вскрикнув, устоял. — Блядь, — раздалось сзади. — Рихард? — спросил Пауль, не отлипая от Кристофа. — Ты что, упал? Рихард только тяжко вздохнул. — Пить надо меньше, — пошатываясь, вставил Шнайдер, — и падать не будешь. Круспе решительно, насколько Пауль смог углядеть в полумраке, поднялся и, проходя мимо, толкнул плечом шаткую конструкцию, состоящую из барабанщика и приклеившегося сзади гитариста. Конструкция на четырех ногах, к счастью, устояла и услышала, как Рихард, удаляясь, оскорбленно бросил: — Кто бы говорил! Сам всю бутылку и выжрал, Шнайдер. — Да когда бы он успел?! — в праведном гневе воскликнул Пауль. Не дождавшись поддержки от оклеветанной стороны, Ландерс неуверенно и тихо переспросил у спины Шнайдера: — Или успел как-то?.. — Ну-у-у… Олли мне помог, — загадочно ответил Кристоф. Пауль захохотал, неосознанно прижимаясь теснее к Шнайдеру. — Я уже устал на тебя обижаться, Дум, — просмеявшись сказал Пауль, — пьем мы с тобой обычно вместе и много, а тут Олли вдруг вклинился. Да еще и костюм твой… Как гном выгляжу! — А разве месть несладка? — тихо и насмешливо спросил Шнайдер. — О, еще как, — Пауль приподнялся на цыпочки и положил голову на плечо Кристофа, — ни на ком другом бы так не смотрелось. С этими словами Пауль, словно бы в шутку, погладил гладкую кожу шорт на бедрах. Шнайдер еле слышно выдохнул, Пауль даже не услышал, а скорее, почувствовал, прижимаясь голой грудью к голой спине. — Как и костюм мамочки, — с горечью добавил Кристоф. — О… Фрау Шнайдер — легенда, — Пауль тут же вспомнил, как Кристоф в полумраке сладострастно задирал юбку и… — Ты прекрасно со всем справился, как и сейчас. — Знаешь, не очень-то просто соответствовать такому костюму, — Шнайдер повернул голову, пытаясь увидеть своего собеседника. — Что, правда? — не поверил Пауль. — Правда! — с нажимом ответил Шнайдер. — Скажи, а когда мы клип снимаем? — В конце января, по-моему, — настороженно ответил Пауль. Он даже немного отодвинулся от Шнайдера, будто почуяв угрозу. — Я подумал, что мало одежды уже не хочется. И женской тоже. Ну что это: шортики, штанишки, юбочки — как-то несерьезно. Надо всего побольше и чтоб потолще. Слушай, кажется, у меня идея появилась! — оживился Шнайдер. Пауль тяжело вздохнул, придвигаясь ближе. — Ох, не доведут тебя твои идеи до добра, Шнайдер! — Это почему? — Вот поэтому, — шепнул на ухо Пауль и начал медленно расстегивать такие притягательные и такие ненужные сейчас шортики.