Сладкий обман

      Я снова взял в руку ножницы. И чего я такой трус? Это же всего лишь волосы. Всего лишь мои чёртовы длинные любимые белоснежные волосы, которые я растил последние десять лет. Я обречённо вздохнул.       – Пап! – позвал я из ванной. Послышались шаги, и вскоре в проёме возник невысокий мужчина, – я не могу этого сделать, – сдавленно признался я.       – Ну, слава богу, – всплеснул руками папа и тут же посветлел, – одумался.       – Да я не про то, – махнул я рукой, – я волосы сам не могу...       – Дались тебе эти волосы, так ходи!       – Нет! Альфы с длинными не ходят.       – Сынок, открою тебе тайну, – надменно сказал папа, – ты не альфа.       – Пап!       – Я уже семнадцать лет как "пап". И эта затея, – мужчина обвёл указательным пальцем ванную, – самая глупая, которая приходила тебе в голову. И это при том, что ты достаточно умный.       – Поэтому и выбора нет, – я протянул ножницы папе, – режь давай.       Он демонстративно сложил руки на груди и вздернул аккуратный нос. Тогда мне пришлось применить запрещённый приём:       – Ну, пап. Ты же знаешь, ты мне самый близкий, единственный мой, родной, – с каждым словом я на шажочек приближался ближе, потом обхватил мужчину руками и прижал его голову к своей груди, – только тебе доверяю. Я знаю, ты сможешь, ты же храбрый, не то, что я. И руки у тебя, – я взял папину руку и чмокнул, – золотые, – вложил в неё ножницы, – ну пожалуйста.       Папа поднял на меня свои голубые глаза, я состроил саму невинность в ответ, но потом он начал выпутываться из моих сетей:       – Вырастил жирафа!       – Ещё и подхалима! – я радостно закивал.       – Садись давай, – сдался он.       Я послушно присел на низенькую табуреточку и нервно сглотнул. Папа тем временем взял в руку гребень и начал расчёсывать мои волосы, поднимаясь от кончиков до макушки.       – И не жалко тебе такую красоту, – бормотал он скорее себе, чем мне, – ради какого-то образования...       Жалко было до жути, но всё-таки образование было не абы какое – элитная академия для альф. Удивительно, на что только не пойдешь, чтобы преуспеть в мире альф.       – Мэл, скажи, – папа на секунду взглянул на меня в зеркало прежде чем отстричь очередную прядь волос, – ты жалеешь?       – О чём? – не понял я.       – О том, что родился омегой.       – Глупости! – поморщился я, – как можно об этом жалеть? Я жалею только о том, что омега – последняя буква в греческом алфавите.       – Тогда к чему всё это?       – А ты хочешь что? – я начал закипать, руки сжались в кулаки, – чтобы я просрал этот шанс? Этот единственный шанс выбиться в люди? Оглянись вокруг, пап! Мы живём в трущобах, в доме, которого уже на картах даже нет – настолько он старый. Моя школа – помойка, мои сверстники – шпана с шелухой от семечек вместо мозгов. Что ждёт меня в этом "о дивном новом мире"? Может, счастливый брак? Может, хорошая работа? Может, достойная старость для моего единственного родителя?       На это папа ничего не ответил и молча продолжил стричь волосы.       – А вдруг тебя раскроют? – папа начал ровнять виски.       – Не раскроют, профессор Стоккет обо всём позаботился.       – Ох, уж этот профессор. Я бы этому профессору Стоккету... – он сжал свой маленький кулачок.       – Ну-ну да, – хохотнул я, – знаю я, что бы ты этому профессору Стоккету, – папа от этих слов покраснел как рак и тоже ничего не ответил.       Отчасти папа был прав – инициатором этой затеи действительно был профессор Стоккет. Этот добродушный бета всегда видел во мне потенциал.       Долгие годы он поддерживал во мне интерес к учёбе, а однажды, пару месяцев назад, случайно проговорился:       – Эх, Малкольм, был бы ты альфой, я бы тебя сейчас на олимпиаду послал, – мечтательно заметил он, – там ведь приз – место в академии Святого Джорджа, а это тебе не хухры-мухры! – пригрозил пальцем он, – оттуда ведь только сливки общества выходят.       Между нами повисла долгая зловещая пауза, прежде чем мы наперебой начали выдвигать идеи того, как обойти систему. Каким образом профессору удалось подделать мои документы, я даже думать не хотел, но когда мы стояли в местном общественном центре в день олимпиады, он посмотрел мне в глаза и сказал:       – Ради всего святого, Малкольм, выиграй!       И я выиграл. Честно говоря, задания там были достаточно лёгкими, хотя у парочки участников всё-таки случилась истерика. Я тогда понял, что вид плачущего альфы – это как северное сияние: редко, прекрасно и незабываемо.       На самом деле мне повезло выиграть не только олимпиаду, но ещё и генетическую лотерею – я высокий. Достаточно высокий, чтобы местные альфы фыркали от моего нескладного вида, а омеги посмеивались за спиной. Папа был прав – я был жирафом. Длинным, неуклюжим и худым. Последнее и выдавало во мне омегу: узкая грудь и плечи, деликатные запястья, стройные ноги. В общем, уменьши меня в полтора раза – был бы конфеткой.       – Готово, – торжественно проговорил папа, заботливо смахивая отрезанные волосы с плеч.       Я взглянул на своё отражение и машинально потянулся рукой к голове. Зарылся пальцами в волосах, почувствовал какими короткими они были в районе шеи, не были бы такими мягкими – ещё одно доказательство моей омежьей сущности – сейчас бы кололись.       – Ну и урод, – вырвалось у меня.       – Мэл!       – Нет, пап, к тебе никаких претензий – ты отлично справился.       – Правда? – просиял папа.       – Правда, – заверил я его, – тем более что...Как там говорят? Альфа должен быть чуть красивее...       – Дворовой псины, – закончил за меня он, и мы оба рассмеялись, – теперь, правда, надеяться на удачное замужество точно не стоит, – и мы снова заржали.       Профессор Стоккет вырулил ко входу старинного здания – главного корпуса академии – и припарковался рядом с вереницей других машин. На своём старом универсале выделялись мы не хуже белой вороны на фоне чёрных лебедей – были только гелендвагены, кабриолеты и спортивные тачки, приправленные либо водителем в костюме, либо толстеньким богачом. Однако суета была такая, что никому не было до нас дела.       – Малкольм, – обернулся профессор Стоккет с водительского сиденья, папа тоже обернулся с переднего пассажирского, – ты, главное, от учёбы бери по максимуму, понял?       Я молча кивнул.       – Я это, – папа бросил быстрый взгляд на бету, немного смутился, но продолжил, – тебе там подавителей положил...       – Больше чем вещей, я помню, пап, спасибо, – закончил я за него. У меня ещё даже течки не начались, а он уже подстраховался. Вопиющая расточительность – на мой взгляд.       Мы вылезли из машины, я взвалил на плечо дорожную сумку и после скромного прощания зашагал навстречу моей новой среде обитания.       На входе меня встретил староста потока, вручил план семестра, расписание и карту местности с планами зданий, поэтому я быстро добрался до нужного корпуса и нашёл свою комнату.       Делить мне её предстояло с пятнадцатью учениками. Я толкнул дверь и быстро понял, что пришёл последним – в просторном помещении было шумно, все друг с другом переговаривались, в воздухе то и дело летали какие-то предметы в виде бейсбольных мячей и ботинок. Оксфордов, конечно. Я направился к единственной свободной постели. Атмосфера царила радостная и лёгкая. Ещё бы, все альфы уже были знакомы, ведь в академии начинали учиться с пятнадцати, а место мне досталось "бэушное". Профессор Стоккет рассказывал, что один из учеников внезапно уехал за границу, а место было оплачено вплоть до последнего, пятого, курса, поэтому родители мальчика и устроили конкурс, чтобы не пропадало.       Я начал разбирать свои вещи: пара кофт, которые остались от покойного отца; несколько свободных футболок и рубашек профессора Стоккета; длинная пижама; уродливые семейники – я закинул их в дальний угол тумбочки подальше от чужих (да кого я обманываю – и своих тоже) глаз – пара спортивных и две пары обычных штанов и ботинки потеплее на зиму. Вот и все пожитки, не считая застиранного полотенца, куска мыла и всяких мелочей. За разбором вещей я не заметил, как голоса вокруг меня стихли, а, повернувшись, увидел, что меня с интересом разглядывают пятнадцать пар глаз.       – Малкольм, – я вяло помахал рукой. Со всех сторон начали сыпаться имена.       И тут, время будто замедлилось, я увидел как один из альф, стоявший рядом со мной, поднял руку, чтобы, видимо, приветственно похлопать меня по плечу, а у меня словно всё окаменело внутри. Жизнь пронеслась перед глазами. Только не это. Сейчас моё телосложение скрывали три слоя свободной одежды, но если он дотронется до меня и хоть на секунду почувствует костлявые плечи – я обречён.       – Не трогай меня! – вырвалось слишком резко. Я даже не сразу понял, что это были мои слова.       В глазах парня застыла обида и непонимание, руку он опустил, но костяшки сжавшегося кулака побелели от напряжения.       Я скинул морок паники с себя и пожал плечами:       – Извините, – обвёл я всех взглядом, смотрели на меня с недоумением, – просто не люблю, когда меня трогают.       Кто-то пожал плечами, кто-то начал тихонько перешёптываться и бросать многозначительные взгляды, но все отвернулись от меня и занялись своими делами. Я с облегчением вздохнул, но потом понял, что отвернулись от меня не все. Тот альфа всё ещё смотрел на меня. Он отошёл к своей койке в другом конце комнаты и буравил меня взглядом.       Омега во мне умолял отвести взгляд, но я теперь был альфой, а значит – игра началась. У него была интересная внешность, это правда. Высокий и плечистый, тут всё как обычно, но он был явно сильнее большинства других мальчиков. Скорее всего спортсмен. Лицо выдавало в нём хорошую родословную – и пресловутая родинка на щеке, и ровный нос, и широкие скулы, на которых сейчас ходили желваки. Но круче всего у него были волосы. Даже в тени комнаты они отливали благородным красным в основном оттенке коричневого. Хотя у меня на районе его всё равно прозвали бы "ржавым".       От этой мысли я ухмыльнулся. Альфа ещё сильнее помрачнел, подумал видно, что я над ним смеюсь, и уже открыл рот, чтобы проорать что-то, но в комнату вошёл староста, поднял над головой коробку и закричал:       – Мобильники!       Ребята один за другим нехотя начали скидывать технику в коробку, пока староста неспешно проходил вдоль кроватей.       – И планшеты, – многозначительно посмотрел он на ненавистного мне альфу, тот вытащил игрушку из-под матраца.       Когда очередь дошла до меня, я честно ответил:       – У меня нет.       – Молодой человек, – язвительно начал староста, – я тут уже пятый год учусь. Поэтому, поверьте мне, лучше сдать всё по-хорошему.       – Да нету у меня, – я прямо посмотрел старосте в глаза, он был даже на пару сантиметров ниже меня.       – Как нету? – зашипел он.       – Я этот, как у вас там таких, как я, называют? – я фальшиво задумался, – о, точно! Нищий.       Парень скривил лицо, потом бросил быстрый взгляд на мои потрёпанные кеды и пошёл пятнами.       – Языкастый, – присвистнул кто-то.       – Все сдали? – рявкнул староста.       Парни закивали головами, и альфа пулей выскочил из комнаты.       Через несколько минут около меня возникли два новых персонажа. Парни широко улыбались и были сильно похожи: рыжие растрёпанные волосы, веснушки и зелёные глаза:       – Я Ричи.       – А я Арчи.       – А я Малкольм, – напомнил я и вздёрнул бровь.       – У тебя правда мобильника нет? – с интересом спросил Ричи.       Я демонстративно вывернул карманы, один из которых оказался дырявым.       Парни начали издавать нечленораздельные звуки, что-то между смешками и хрюканьем.       – Ты, это, – Арчи улыбнулся ещё шире и покраснел от натуги, чтобы смех сдержать, – спи сегодня крепче.       Развернулись и ушли. А у меня от такого пожелания внутри всё скрутило. Сегодня точно спать не буду.       Кровать, как назло, оказалась дико удобной, и как только моя голова коснулась подушки, я заснул мёртвым сном. Мне снилось, будто меня несёт по волнам под звуки прибоя. Потом волны стали яростней, меня бросало из стороны в сторону, почти переворачивало, а потом я понял, что несёт меня не во сне, явно не по волнам и слышу я не прибой, а беспокойный шёпот:       – Чё ты голову так задрал ему?       – Это ты слишком низко ноги несёшь!       – Куда вы слишком низко несёте мои ноги? – встрепенулся я и тут же полетел вниз, почувствовав под собой матрац. Парни явно перепугались и бросили ношу из рук.       Ричи и Арчи глядели на меня сверху вниз, потом разулыбались:       – Ну, – хмыкнул Ричи, – раз ты не спишь, то сам пойдешь.       – Никуда я не пойду, – закапризничал я, начал отползать и с удивлением обнаружил, что я уже не в комнате.       – Да не бойся, – шепнул Арчи, – пошли.       Парни нависли надо мной, и я нервно сглотнул, но всё-таки поднялся. Оказалось, мы идём на крышу. В моей голове проносились различные сценарии происходящего – одна другой краше. На крыше нас уже ждали оставшиеся тринадцать учеников.       – А говорили: "не разбудим", – усмехнулся кто-то.       Холодный щебень больно впивался в босые ступни, и я переминался с ноги на ногу.       – Чё ботинки не надели? – спросил низкий голос. Я повернул голову на звук и увидел альфу, того самого, который и сейчас снова буравил меня тяжёлым взглядом. Он явно заметил мой дискомфорт.       – Не до них было, – отмахнулся Арчи, – давай!       Альфа протянул какой-то кирпич, в темноте тяжело было понять что это, Арчи ухмыльнулся, взял кирпич и протянул мне:       – Грызи, – засиял он.       Я с недоумением взглянул на него, потом на кирпич, потом снова на него.       – Что это?       – Гранит.       – Тот, что науки? – ухмыльнулся я.       – Ага, – улыбнулся парень моей догадке.       Я послушно взял в руки предмет. Тот оказался тяжёлым и гладким. Я впился зубами в него и с ужасом почувствовал, как кусочек, предположительно, гранита откололся и раскрошился на мелкие осколки.       – Что за дела? – с набитым ртом возмутился я.       Тут уж заржали все.       – Это жжёный сахар, – объяснил Ричи, – а теперь вой.       – Че-го? – у меня глаза на лоб полезли.       Арчи вытянул руку и указательным пальцем показал на Луну. Я снова ухмыльнулся, повернулся лицом к Луне и издал протяжный и долгий вой.       – Добро пожаловать в стаю! – Мне тут же начали вторить другие голоса. Это было офигенно. Пятнадцать альф и я выли на Луну, явно получая от этого дикий кайф.       – Чёртовы третьекурсники! – заорал кто-то из соседнего корпуса, и все бросились врассыпную. Я бежал последним, всё ещё сжимая "гранит", когда прибежал в комнату, кто-то уже успел уложить мой матрац обратно в постель. Некоторые успели лечь по кроватям, а мои соседи: Арчи по одну сторону и Ричи по другую, кое-как пытались натянуть простынь.       – А чё вы меня на матраце выносили? – спросил я, взяв у них простынь, чтобы самому заправить.       – Ну, – Арчи почесал затылок, – ты ж говорил, чтобы не трогали.       – Так-то мы обычно за руки-ноги хвать! – гаркнул Ричи.       От этого заявления мне стало немного стыдно – я парней явно недооценил:       – Ребят, – шепнул я, устраиваясь под одеялом, – зовите меня Мэл.

***

      Утро началось с зубодробительного механического звука, раздающегося по всей комнате. Я от такого пробуждения чуть с постели не свалился – спать расхотелось моментально. Оказалось, в таком порыве я был один. Все остальные продолжали дрыхнуть, что было мне на руку, поэтому я прошмыгал в ванную, надеясь, что смогу вымыться и одеться.       Надежды разбились о звук льющейся воды в душевой, поэтому я просто умылся, засматриваясь на богатство мраморных умывальников, и не заметил, как из душа со слабо накинутым полотенцем в районе бёдер, выплыл он. Красноволосый альфа тут же уставился на моё отражение в зеркале, так и оставшись стоять позади меня. Я тоже хотел приклеиться взглядом к его перекошенной морде, но глаза предательски скользили по мокрым волосам, капелькам воды, стекающим по широкой рельефной груди, потом по кубикам пресса, скрываясь, наконец, в ткани полотенца. Сердце моё ускорило бег, и я затаил дыхание, чтоб не выдать себя.       – Это шикарное тело зовут Кеннет, – ухмыльнулся альфа.       Эхо его голоса, отлетевшего от стен, вернуло меня в реальность. Я сопоставил имя и цвет волос и ляпнул первое, что в голову пришло:       – Шотландец?       Кеннет непонимающе уставился на меня, явно не ожидал такого вопроса:       – Чего?       – Я спросил, ты шотландец?       – Не знаю, а тебе какое дело?       – Никакого, – честно ответил я.       – Ты странный, – альфа подошёл ближе, и я инстинктивно натянул рукава пижамы, скрывая тонкие запястья. Он заметил это, его снова перекосило, и он выскочил из ванной, как будто и не было.       Итак, правило номер один: утром в ванную лучше не ходить.       Когда я вернулся с водных процедур одетый и готовый к знаниям, Кеннет сидел на своей койке, старательно игнорируя меня, а все остальные до сих пор дрыхли. Да что с ними не так? Уроки начинаются в восемь, а сейчас уже половина.       – Кеннет! – шепнул я на всякий случай, – почему они все спят?       Его Величество поднял на меня свои очи:       – Ты, видно, и их успел своими странными вопросами утомить, – он ехидно поднял брови, – сам еле на ногах держусь.       – Очень смешно.       Альфа вздохнул и посмотрел на меня как на назойливую муху:       – До учебного корпуса идти две минуты, чистить зубы – ещё две. Раньше, чем без пяти восемь никто не просыпается.       – Как самоиронично, – хмыкнул я.       – Я приберёг немного сонной пыли для занудства под названием учёба. Успею наверстать ещё, не переживай.       Мне только фыркнуть осталось. Обидно, что такие хорошие места в элитных вузах занимают такие как Кеннет.       Хотя альфа не соврал. Ровно без пяти все начали разлеплять глаза, комната наполнилась шумом.       – Ты чё разоделся? – спросил сонный Арчи, закутавшись в одеяло.       – В смысле? – уставился на него я.       – У нас учёба шесть дней в неделю, – пояснил такой же заспанный Ричи, – если бы меня ещё и одеваться заставляли, совсем бы с катушек слетел.       – С завтрашнего дня, парни, – я поднял руки, – соблюдаю дресс-код.       Выделяться мне действительно не хотелось, но на переодевание сейчас не было времени и места. А одеты все и правда были по-домашнему: бермуды, футболки, пижамные штаны. Никто, вроде, в трусах одних не был, и на том – спасибо.       Первым уроком была математика. Она оказалась гораздо сложнее всего, что мне приходилось до этого изучать, поэтому я был в полном восторге, ловил каждое слово преподавателя.       Вторым – биология. Её вёл единственный омега в заведении. Был ещё пухлый поварёнок в столовой, как я потом узнал, но тот был замужем. На препода по биологии не исходили слюнями ровно пятеро. Парень Пол, который с начала урока и до конца сидел так, словно ему в жопу арматуру вставили. Единственным признаком жизни было то, что он периодически снимал очки и протирал запотевшие стёкла. Следующими были Арчи и Ричи, у них, казалось, в голове вообще была одна только извилина – отвечала она за юмор. Они ржали над всем, чем можно было поржать в предмете биологии, и упорно называли аллели оленями. Я тоже подхихикивал иногда, и они распалялись ещё больше. Четвертым, собственно, был я – тут всё понятно, а пятым был Кеннет. Он сидел за последней партой и на самом деле спал. Самозабвенно, так, посапывал, с характерным храпом из-за закинутой назад головы.       После биологии был завтрак, поэтому класс опустел в мгновение ока, только я неуклюже запихивал учебники в рюкзак, когда вдруг услышал, как Пол спрашивает у омеги какой-то учебник по биологии.       С первого дня приёмы пищи оказались для меня самым тяжелым. Во-первых, под прожигающим взглядом Кеннета кусок в горло не лез. Вот ведь угораздило завести врага в первый же день. Во-вторых, меню столовой, как и положено, было альфьим – тонна мяса. Не важно, завтрак это, обед или ужин. Мясо было всегда. Но хуже всего было то, что альфы совершенно равнодушно относились к сладкому. Я же был, хоть и не типичным, но всё же омегой. Для меня сладкое как крэк, только легальный. А здесь сахара не добавляли даже в сраный чай. С тех пор единственным моим спасением был тот самый "гранит", который был запрятан у меня в тумбочке, я грыз его по ночам и молился лишь об одном, чтобы меня не нашли муравьи.       Особенно крутой оказалась астрономия. Там был улётный препод, который явно был фанатом своего дела. Он то и дело отпускал профессиональные шуточки, а на анекдоте про Холмса, Ватсона и палатку я бессовестно засмеялся в голос.       – О госпади, снимите уже комнату, – раздался голос с задней парты. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, чей это был комментарий.       – Кеннет, – сказал профессор из-под очков, – не завидуйте желанию человека получать знания.       Я обернулся и показал альфе язык. Тот явно не ожидал такого поворота событий и удивлённо уставился на меня.       На следующем уроке – химии – я пожалел о содеянном, потому что парты тут были сдвоенные и сидеть мне пришлось с Его Величеством. Он нарочито далеко держался от меня за партой, но долго и бесстыдно пялился, а в конце урока всё-таки выдал:       – Чё у тебя с глазами? – я уставился на него в ожидании пояснения, и он продолжил, – их как будто разукрасить забыли.       Парень, походу, впервые в жизни видел серые глаза. Я как можно более спокойно ответил:       – А ты, я так понимаю, хочешь мне их в фиолетовый разукрасить?       Альфа манерно отпрянул от такого ответа:       – Ещё чего не хватало. Руки об тебя марать.       Я думал, что на этом наш диалог закончится, но ошибся:       – Просто, – Кеннет всё ещё смотрел на меня, – что-то в тебе не так, – у меня всё похолодело внутри, – вроде и рожа смазливая, а глаза вообще...       Он не стал договаривать, а я вспыхнул от его слов. Он только что сказал мне комплимент? Нет, я понимаю, что он имел в виду, но мне ещё никто никогда не говорил комплиментов. Ну, кроме папы, но ему по статусу положено.       Как только прозвенел звонок, я пулей подскочил из-за парты, догнал Ричи с Арчи, и мы отправились на следующее занятие – физическую культуру.       На этот предмет альфы буквально молились. Боготворили препода и отмечали красным дни в календаре, когда физкультура стояла в расписании. Для меня же эти дни были траурными.       Тренер выдал мне форму, где, слава господу, была не только футболка, но и толстовка с длинным рукавом, которую я кое-как напялил в тесном туалете. Приперся я последним. И так и оставался последним во всём. Последним по нормативам, последним в забегах, последним, кого выбирали в команду. Никто этому особенно значения не придавал, все как-то дружно окрестили меня ботаником и ждали, где же у меня будут трудности. Поэтому, когда я позорно подтянулся полтора раза, а дальше начал дёргаться, словно в конвульсиях – все с облегчением выдохнули, дескать, ну хоть в чём-то лох. Единственное, что не ускользнуло от парней было то, что я постоянно занимался в толстовке.       В раздевалку я всегда плёлся последним, и однажды услышал разговор.       – Вы видели, что у него всего две кофты? – шептал кто-то, по тянущим гласным было понятно, что это Пол. Я закусил губу, – а мы ими вообще не пользуемся. В общем, вы как хотите, а я свою отдам.       Образовалась пауза, и я, как ни в чём не бывало, пришёл в комнату, которая пропахла потом и грязными носками.       – Мэл, – позвал Арчи.       – М? – я напрягся, но виду не подал.       – Мы тут посовещались с ребятами и решили тебе толстовки отдать.       – Мне подачки не нужны, – я спокойно пожал плечами и твёрдо посмотрел Арчи в глаза.       – Да ну, брось, – поддержал друга Ричи, – какие подачки? Жалко, просто, что добро пропадает. Мы-то их не носим совсем, а тебе...это... – он на секунду задумался, подбирая слово, – идёт.       – И вы из меня, – я обвёл всех взглядом, потом ухмыльнулся и подмигнул Ричи, – моднявого парня решили сделать?       Парень от моей реакции явно повеселел:       – Ага.       – Ну, только ради вашего счастья, – я манерно закатил глаза под гулкий смех, и в мои руки посыпались серые бесформенные толстовки, – только, ребят, не обижайтесь, но я их сначала постираю, – по раздевалке прокатилась новая волна смеха, а потом комната стала пустеть. Ну естественно, обед же.       Я даже не сразу заметил, что не один. Облокотившись на металлические шкафчики, стоял Кеннет:       – Я свою вечером отдам, – сказал он.       – Не стоит, – натянуто улыбнулся я, – думаю, пятнадцати мне вполне хватит.       Толстовки я действительно отправил в стирку тем же вечером вместе со своей, но потом сильно пожалел об этом.       Был поздний октябрь, за окном барабанил дождь, который не давал провалиться в беспокойный сон, а в спальне было так холодно из-за того, что отопление ещё не включили, что пальцев ног я не чувствовал даже когда натянул две пары носков. Конечно, в своих мучениях я был один. Альфам холод был нипочём, кто-то беззаботно высунул ногу из-под одеяла, кто-то и вовсе спал раскрытым и в одних трусах, а я посильнее закутался в одеяло и попытался унять дрожь. Вся тёплая одежда сейчас либо сушилась, либо была непригодна для сна.       Решение пришло спонтанно. От безысходности. Я на цыпочках подошёл к койке Кеннета и решился на небывалую наглость:       – Кеннет, – прошептал я, – дай мне свою толстовку. Мне холодно.       Как он меня услышал, для меня до сих пор загадка, потому что он, не открывая глаз, не прерывая мерного сопения, стянул с себя толстовку и бросил мне. Потом перевернулся на другой бок, открывая вид на обнажённую спину, и продолжил спать. Мне стало не по себе, поэтому я двумя пальчиками натянул на его плечи одеяло и шмыгнул под своё. Надел всё ещё тёплую от его тела вещь и уснул как по волшебству.       Утром я проснулся как обычно со звуками будильника, который будил по-прежнему только меня. Кровать Кеннета была уже пуста – он бегал по утрам, как я узнал от парней – я молча сложил его толстовку под подушку, и никто из нас никогда не вспоминал этот случай. Мне, в какой-то момент начало казаться, что это всё было сном.       На самом деле я быстро приспособился к жизни в академии. Уроков здесь задавали много и от души, поэтому шесть дней в неделю я часами сидел в библиотеке за выполнением домашних заданий. Заканчивал чаще всего за полночь, когда все уже дрыхли без задних ног, поэтому я спокойно мылся, без страха на кого-нибудь наткнуться, только свет никогда не включал.       Нелюдимым меня не считали, всё-таки я достаточно дружелюбно общался с Ричи и Арчи, которые только рады были, потому что я всегда отдавал им половину своих порций в столовой. Оказывается, придумывание всевозможных проделок отнимало очень много энергии. Пол был моим приятелем по учёбе, он раньше был самым умным в классе, хотя единственной его страстью была биология. Он так и продолжал выпрашивать учебники от препода-омеги.       Досуг же, на мой взгляд, был немного однообразен. Когда наступили холода, ребята стали больше времени проводить в корпусе. Занимались они чаще всего двумя занятиями: просмотром спортивного канала в общей гостиной или играли в карты. И если первое я на дух не переносил, потому что совсем не разбирался в спорте, то за вторым было интересно наблюдать. Только наблюдать, потому что играли они как и свойственно было богачам – на деньги, кредитки, машины, а иногда даже и сердца омег. От последнего мне всегда становилось не по себе, – чёртова омежья солидарность, – поэтому, когда речь заходила об омегах, я понимал, что мне пора сваливать. К горлу подступал ком от обиды, и я шёл в главный корпус, чтобы позвонить папе и спросить, как он там без меня.       Вот и однажды, опрометчиво выскочив на улицу без куртки, я поплёлся к зданию, где был таксофон, и когда добрался, то продрог до костей – зуб на зуб не попадал. У телефона был Кеннет, и я остановился за углом, в ожидании, когда он закончит разговор.       – Слушай, пап. А у нас случайно нет в роду шотландцев? – я не хотел подслушивать, но уши же не заткнёшь, – Что? Почему я об этом не знаю?..Нет...Ну, пап... Конечно, я тебя слушаю...Просто из головы вылетело, – я ухмыльнулся, нащупал в кармане осколок сахара и отправил в рот, – Да-да, теперь точно вспомнил. Всё, пап, мне пора.       Может он и вправду потомок Того Самого? Я отправил в рот ещё один кусочек и захрустел, довольно зажмурившись.       – Как у тебя ещё кариеса нет? – я услышал низкий голос пугающе близко и закашлялся, – одним только сахаром питаешься.       – Знаешь, – я всё ещё кашлял, в глазах выступили слёзы, – для такого тупого качка ты слишком внимательный.       Он было замахнулся, чтоб похлопать меня по спине, но я как обычно дёрнулся, сильнее вжимаясь в стену. В этот раз он сохранил безмятежное выражение лица и просто продолжил:       – Кстати, про тупого качка – это ты верно заметил. Не хочешь помочь мне с успеваемостью?       – Каким образом?       – Будешь делать за меня домашку. Ты, я заметил, от неё просто в восторге.       Такой наглости я, признаться, не ожидал. Руки моментально сжались в кулаки:       – Проваливай, Кеннет, – зашипел я.       – Ну-ну, – выставил руки он, – ты не дослушал. Я же не за бесплатно тебе предлагаю.       – Не думаю, что у тебя есть хоть что-то, что может заинтересовать меня.       – Ошибаешься, – хищно улыбнулся он. У меня аж поджилки затряслись, когда он наклонился ко мне и прошептал одно только слово.       Потом, как ни в чём не бывало, надел маску безразличия, снял с плеч куртку и протянул её мне со словами:       – У тебя губы синие от холода.       Я только глазами хлопал. Альфа понял, что двигать конечностями я не в состоянии, поэтому просто повесил вещь на таксофон и вышел из здания. А я всё ещё пытался собрать себя в кучу от полученной информации.       С папой я разговаривал так долго, что ноги затекли стоять, потому что в корпус идти совсем не хотелось. Куртку я всё-таки надел, кутался в неё на улице, а под ногами хрустела мёрзлая трава. И когда я вернулся в спальню, то на часах было полвторого. Альфы посапывали, в том числе и Кеннет, и я опрометчиво понадеялся, что он уже и забыл наш разговор.       Опрометчиво, потому что как только голова моя коснулась подушки, а рука автоматически зарылась под неё, я нащупал "аванс". Кеннет не только не шутил, он явно не принял мой отказ. Ха, я же и отказать-то толком не смог. Трус. Я сел на постели и уставился на предмет в руке.       Это был шоколад.

***

      Лакомство я схомячил позорно в ту же ночь. Сидя на толчке и поскуливая от удовольствия. Мне было так стыдно, противно и вкусно, что я тонул в собственных ощущениях, полностью лишившись способности думать.       Наутро эта способность вернулась, и я дико сожалел о содеянном. Кеннет же слова не сказал, разговор не завёл. Только вечером, когда я устроился в библиотеке, пришёл, положил передо мной тетради и был таков.       Он принёс мне всё. Каждый чёртов предмет. И тогда я понял, как сильно ему насрать на учёбу. Он даже не знал, что по литературе, например, уроков не задавали. Казалось, я мог разрисовать каракулями поля на тетрадях, ему было бы всё равно. Но я был бы не я, если бы поступил так.       Я украл со стола библиотекаря пачку стикеров с его разрешения и оттянулся по полной. Я выполнял домашку, но сверху клеил бумажку с комментарием.       Первым делом я открыл тетрадку по языку, приклеил стикер и написал: "А смысл? Ты всё равно читать не умеешь".       В тетради по иностранному написал то же самое, только на иностранном.       В тетради по истории я схематично нарисовал Кеннета в килте и с беретом на голове, а из задницы торчала волынка.       В тетради по географии набросал карту Великобритании, отметил звёздочкой Шотландию и подписал: "Там тебе и место".       На этом моё чувство юмора иссякло, но желание комментировать осталось. Тем более, что теперь я делал интересные мне предметы: математику и естественные науки. Тогда на бумажках я стал писать пояснения к решённым примерам, типа: "Здесь по теореме Пифагора", "Третий закон термодинамики", "Радикал – это частица со свободными электронами, не путай с ионами, у них есть заряд, а у радикалов – нет" и всё в таком духе. К концу так разошёлся, что не заметил как библиотека опустела, а глаза предательски начали закрываться.       Домой вернулся как обычно поздно, тихонько положил на тумбочку Кеннета все его тетрадки, тот уже, наверное, седьмой сон видел, и бегом залез в постель. Под подушкой обнаружилась очередная взятка, но в этот раз я себя пересилил и съел только половину.       С утра всё было как обычно, вот только на выходе из общей спальни, глаз зацепился за урну. Я даже и понять не мог сначала почему, но потом заметил знакомые желтые бумажки, скомканные на дне корзины. Все до единой. В сердце кольнуло обидой. Ну да, может с волынкой я и перегнул палку, но большинство же было с полезной информацией. Я закусил губу и поплёлся в учебный корпус, твёрдо решив с этим покончить.       День шёл своим чередом: заспанные лица на математике, окаменевший Пол на биологии, приколы за завтраком от Арчи и Ричи – в этот раз они переворачивали тарелки с кашей над головой одноклассников и дико ржали с того, что она не падала, хотя это не помешало им её после этого съесть – и астрономические шуточки. А потом произошло что-то поистине невероятное. Мы сидели на химии. Я внимательно слушал преподавателя, Кеннет, уперевшись лбом об парту, закономерно посапывал, и вдруг учитель не выдержал.       – Кеннет! – рявкнул он.       Тот поднялся по струнке и на одном дыхании выдал:       – Радикал – это частица со свободными электронами, не путай с ионами, у них есть заряд, а у радикалов – нет.       Все в шоке уставились на парня. Особенно я и препод по химии. Я медленно покрывался пятнами, а мужчина всплеснул руками:       – О боже, Кеннет...       – Что? – огрызнулся тот, – я снова на второй год не останусь.       Учитель быстро потупил взгляд и продолжил урок. У меня же, отчего-то, на душе потеплело. Я даже мысленно не матерился во время физкультуры. Он читал их. Потом я понял, что он и рисунок видел, скорее всего.       Вечером он снова принёс тетради, не говоря ни слова. Я всё сделал, на этот раз, правда, ограничился только полезными комментариями, а ночью обнаружил не одну плитку, а целых две. На одной из которых тоже был прикреплен стикер и написано: "За художественный талант". Всё-таки видел.       Так и продолжалось до конца семестра. Никто из нас не обманывался насчет наших взаимоотношений. Я прекрасно понимал, что Кеннет меня только использует, зная слабое место. Но, казалось, получив желаемое, он меньше начал за мной следить. Я подумал, что с самого начала это и был его план – выведать секрет и эксплуатировать меня, а значит теперь искать новый он уже не станет.       В день экзаменов он гордо показывал всем свой табель успеваемости с тройками, а я мысленно прибавлял эти три балла к своим пяти.       На каникулы я уезжал из академии с небольшим налётом грусти, я хоть и жутко соскучился по папе, но покидать это место, пусть и на пару недель, совсем не хотелось. Парни приняли меня как родного, пусть я и старательно напоминал им наши различия. В день отъезда кто-то то и дело порывался меня обнять, но Арчи и Ричи стояли на страже моего личного пространства, то и дело разряжая неловкость своими шуточками.       Дома я подскакивал ни свет ни заря, как и привык в академии, чем жутко бесил папу, ведь у того тоже были каникулы, а он так хотел выспаться. Но дольше пяти минут он злиться на меня не умел. За мои месяцы в вузе он явно свыкся с мыслью о том, что я теперь учился именно там, и просил рассказать каждую деталь, видя, как мне приятно было это делать.       – Ну, а мальчики тебе какие-нибудь нравятся? – спросил он однажды за завтраком. Я от такого аж чаем захлебнулся.       – Пап, ты чего, с дуба рухнул? Не нравятся мне никакие мальчики.       – Прямо-таки ни одного? – прищурился папа.       – Ни одного, – повторил я эхом, а в голове предательски возникла копна бордовых волос, – а даже если бы и нравился, – напомнил я скорее себе, чем ему, – то точно не взаимно. Потому что учусь я среди альф, и все меня тоже альфой считают.       – Идиоты, – фыркнул папа, – а на пол ты внимания не обращай.       – Как это? Пестики-тычинки, альфы и омеги, – напомнил я папе. У него пестики с тычинками, видимо, были так давно, что он уже и забыл как там и что.       – Ну, знаешь ли, – протянул мечтательно папа, – альфы альфами, а сердцу не прикажешь.       – Пап, мы сейчас о тебе или обо мне? – многозначительно посмотрел я на него.       Папа ничего не ответил, только молча продолжил пить чай, тогда я решился сказать то, что ему, наверное, должен был сказать ещё раньше:       – Знаешь, пап. Ты свой природный долг выполнил, – я указал пальцем на себя, – поэтому тебе думать о традиционности отношений совсем ни к чему. А я твой выбор всегда одобрю. Ты же это знаешь?       – Мэл, – просиял папа и накрыл своей рукой мою. Я вдруг отчётливо понял, как мне не хватало всё это время физического контакта. Простого касания рук.       Профессор Стоккет захаживал в гости пару раз. Он для порядка, конечно, спрашивал как у меня дела в академии, но я ловил его быстрые взгляды на папу, поэтому с ужинов я быстро ретировался.       Перед поездкой обратно мы с папой снова подровняли мою причёску, я с удивлением только тогда заметил, что с короткими ходить было гораздо удобней. Скучал я только по одному – шоколаду. Папе говорить про эту интригу я не стал, потому что прекрасно осознавал, что играю с огнём. Кеннет мог меня раскрыть. Сложи он все детали паззла вместе, я бы пропал. Я понимал это, но ничего со своим пристрастием поделать не мог. Поэтому через две недели без сладкого я готов был на стенку лезть, и закончившиеся каникулы казались мне спасением.       Однако, когда учёба началась, то ни в первую, ни во вторую неделю я под своей подушкой подарков не находил. Расстроился я на удивление сильно, хотелось в очередную ночь без шоколадки под подушкой эту самую подушку придушить, а потом вдоволь нарыдаться, разбудив воем весь корпус.       И только когда я совсем отчаялся, но с другой стороны обрадовался завершению этой странной истории, кое-что снова произошло.       Я сидел в библиотеке и старательно пытался сосредоточиться на примере по алгебре, когда вдруг около меня возникла высокая фигура Кеннета. Он бесцеремонно сел напротив меня и начал пялиться.       – Что уставился как удав на кролика? – буркнул я.       Альфа молча вытащил плитку шоколада из кармана и, положив на стол, пододвинул ко мне. Ломался я недолго. Схватил и набросился на неё, как лев на загнанную антилопу, закатывал глаза и издавал гортанные звуки. Только проглотив половину лакомства, я заметил, что Кеннет ошарашенно наблюдает за происходящим, я демонстративно отправил в рот ещё пару долек.       – Тебе самому не противно? – скривился он.       – Нормально, – с набитым ртом ответил я и улыбнулся, оголяя измазанные в шоколаде зубы. Кеннет от такого зрелища сложился пополам и своим хохотом полбиблиотеки распугал.       – Извини, – сказал он, отсмеявшись, – я забыл его дома, пришлось просить дворецкого, чтоб почтой прислал, но он перепутал адрес.       Я ничего не ответил, потому что был слишком занят облизыванием испачканных пальцев. Тогда альфа молча достал ещё одну шоколадку и снова пододвинул её ко мне.       – Ты прощён, – я взялся за новую упаковку.       – Ты серьёзно? – шутливо возмутился он, – у тебя попа не слипнется?       – Я со своей попой как-нибудь сам разберусь, – парировал я и протянул руку, – давай.       – Ещё? – удивился Кеннет.       – Я про тетради, – пояснил я.       – Э-э-э... – парень растерянно почесал затылок.       – Ты что, издеваешься? Я и так две недели пропустил.       – Не ты, а я, – я закатил глаза от его уточнения, – но раз ты так просишь – завтра приду с ними.       Слово Кеннет своё сдержал, на следующий день принёс тетради, но я не думал, что он и сам останется. Снова сел и сидит. И смотрит.       – Мы так не договаривались, – напомнил я.       – А как мы договаривались? – прищурился альфа.       – Я делаю домашку, ты тайком кладёшь мне шоколадки под подушку и не отсвечиваешь.       – Хорошо же ты устроился, – ухмыльнулся он, – и любимым делом занимаешься и "зарплату" получаешь, а мне сиди и мучайся. Мало того, что я в роли банкомата выступаю, так ещё и почерк твой кривой разбирать приходится. Ну уж нет, если страдать – так вместе. Хватит с меня твоих записулек. Ты объясняешь – я слушаю.       – Я себя, – я понизил голос, – в отличие от местных учителей, не на помойке нашёл. И я прекрасно понимаю, что в твою пустую башку ничего не влезет, а значит и времени тратить не стоит, – на этом я решил остановиться, но потом пробурчал, – и почерк у меня не кривой, а каллиграфический.       – Ах, каллиграфический, – передразнил он, – а я думал просто выёбистый.       – Сам ты вы...– я вскочил со стула, и тут Кеннет понял, что я не шучу.       – Извини, – он перебил меня и подобрался на стуле, – перегнул палку. Просто... Я, правда, на второй год остаться не хочу. Снова.       – А чего ты хочешь? – вырвалось у меня.       Альфа уставился в пол, потом сморщил нос:       – Вот, умеешь ты вопросы задавать, на которые у меня ответов не находится.       – Таких большинство, – фыркнул я, – здесь моей вины нет.       – Согласен, – выдохнул он, – но завтра контрольная по алгебре, и на те вопросы я ответы хочу. Точнее, хочу пятьдесят баллов.       – Амбициозно, – присвистнул я.       Через неделю, когда пришли результаты контрольной, оказалось, что Кеннет набрал шестьдесят.       Я надеялся, что за неделю или две пыл альфы поубавится, и он оставит меня в покое, но не тут-то было. За окном было начало марта, а я с Кеннетом по-прежнему проводил учебные вечера в библиотеке. Не сказать, что учеником он был способным, потому что то и дело вздыхал, пыхтел и зевал во время наших занятий. Последнее у меня всегда вызывало праведный гнев, и я гортанно рычал. Он от этого звука моментально подбирался, протирал глаза и обещал, что больше не будет, а обещания подкреплял мятными или лимонными леденцами. Каждый чёртов раз.       – А здесь, – я ткнул пальцем в учебник геометрии, – два отрезка находятся на разных плоскостях, понимаешь?       Кеннет уставился, как мне показалось, на учебник и застыл. Я непонимающе перевёл взгляд туда, куда и он и не увидел сначала ничего странного. Но альфа молча положил свою руку рядом с моей, и моё сердце по-настоящему остановилось.       Они были такими разными. Мои изящные длинные пальчики с полупрозрачными лепестками ногтей выглядели игрушечными рядом с его смуглыми ровными пальцами, на которых колечками колосились золотистые волосы. Мои же казались голыми. Я уставился на свои фаланги. Вот они – маленькие светлые предатели, выдававшие во мне омегу. Так мы и сидели минут пять, глядя на свои руки, пока мизинец Кеннета медленно не подполз к моему, и они соприкоснулись. Я нервно сглотнул. Сейчас он меня разоблачит.       – Понял, – хриплым голосом сказал Кеннет, не поднимая головы, – дальше.       И я продолжил. Мы оба сделали вид, что ничего не происходит, – просто два ученика склонились над учебником, – но во мне как будто вулкан бушевал. Понятное дело, что это было почти случайно, так казалось со стороны, но он намеренно коснулся меня, а я не смог убрать руку, так мне этого хотелось. Просто чтобы кто-то касался. И от одной мысли, что это делает Кеннет, у меня шла кругом голова.       Весь следующий день я ждал только вечера. Когда пришло время нашего вечернего занятия, альфа выглядел спокойным как удав, я тоже делал вид, что не рад его видеть. Мы уселись привычно друг напротив друга.       – Ты помнишь, что завтра срез знаний по литературе? – спросил я как ни в чём не бывало.       – Нет, – поднял брови он.       – Господи, Кеннет, ты хоть одну книжку из списка семестрового плана читал? – я раскрыл свою тетрадь в том месте, где у меня был этот список и прошёлся по нему взглядом в поисках чего-нибудь интересного.       – Нет.       – Даже Джека Лондона? – альфа только губы поджал, а я откинулся на стуле, вспоминая одну из книг, – тебе бы понравилось. Автор писал про выживание в условиях крайнего севера. Времена золотой лихорадки, но самое крутое, что он писал про стаи волков, и...– я внезапно замолчал, потому что почувствовал как мизинец Кеннета снова соприкоснулся с моим.       – И? – с нажимом спросил альфа.       Я закусил губу, но отвести руку не было сил:       – И их взаимоотношения, ах, – мизинец Кеннета накрыл мой, я снова замолчал.       – И? – повторил он.       – И про путешествия на собаках и много чего ещё, – я наконец решился взглянуть на наши сплетённые пальцы, вырвал руку из его плена, но только чтоб осторожно провести подушечкой указательного пальца по одной из его фаланг, а точнее по золотистым, немного жёстким волосикам.       – Не отвлекайся, Мэл, – прозвучал хриплый голос. Я оторвал палец и чуть отодвинул руку, но со стола не убрал.       – Кхм, ну да, – я продолжил разговор, – но, про Джека Лондона вряд ли завтра будет. Скорее, по произведениям братьев* Бронте.       И принялся пересказывать "Грозовой перевал". На середине рассказа я снова почувствовал мизинец Кеннета рядом с моим, но на этот раз я просто запнулся и продолжил своё повествование. Альфа даже к концу заинтересовался, чем же роман кончился, на что я не смог сдержать довольного смешка.       На срезе знаний Кеннет набрал шестьдесят два балла, при том, что он и книги-то ни одной не прочитал, а меня пробило вдохновение, и я накатал эссе на двадцать страниц. Даже препод не смог сдержаться и покрутил пальцем у виска.       Так и продолжались наши занятия. Кеннет никогда не заходил дальше якобы случайного прикосновения рук, за что я ему был бесконечно благодарен. Даже если он и начал догадываться о моём секрете, то виду не подавал и языком не трепал. Вообще, во время занятий он не сильно-то и изменился, даже спать не перестал на задней парте, но контрольные и самостоятельные, слава богу, больше не игнорировал. На химии, где мы по-прежнему сидели вместе, тоже не проявлял никакого излишнего интереса, я, было, после первого случая с прикосновениями снова отодвинулся максимально к окну, но он каждый раз садился за своё место, скрещивал руки на груди и делал вид, что слушает. "Делал вид", потому что я то и дело ловил на себе его взгляды, руки его периодически сжимались в кулаки до побелевших костяшек, а учитель докричаться до него мог только с третьего раза.       Каждый день. Из раза в раз. Всё повторялось по новой. Но мне это не надоедало: лёгкие прикосновения и сладости. Я только хотел ещё. Нет, не большего, всё и так, казалось, вот-вот рухнет, просто чтоб это не заканчивалось.       В начале апреля был объявлен родительский день. Я очень обрадовался, когда папа сказал, что смог отпроситься с работы. Мне не терпелось показать ему своё обиталище, хорошие оценки и много чего ещё, о чём я ему все уши прожужжал по телефону.       Приехал он, как я и догадывался, с профессором Стоккетом. Эти двое жались-мялись, но я оказался первым:       – Из вас вышла очень красивая пара.       Папа зарделся, а профессор только руку пожал и перевёл разговор в другое русло. В тот день мы обошли всё: главный корпус, библиотеку, моё жильё, заглянули, конечно же, в учебное здание. Там с преподавателями у папы разговор был короткий, но, как оказалось, информативный:       – Мне сказали, ты с каким-то учеником после школы занимаешься? – невзначай спросил папа, а я позорно покраснел.       – Это чтоб материал лучше запоминать, – соврал я.       Папа сделал вид, что поверил, но каждый раз, когда мы встречали на пути какого-нибудь альфу, шёпотом спрашивал: "Этот?".       А потом мы наткнулись на Кеннета, сидящего на подоконнике общей спальни. Папа снова сверкнул глазками:       – Этот?       – Да, – выдавил я.       Кеннет услышал разговор, поймал на себе наши заинтересованные взгляды и подошёл, протянув руку. Папа и профессор с ним обменялись приветствиями и именами.       – Значит, это вам мой сын помогает с уроками? – прямо спросил папа.       – Это преподы слили инфу, – выпалил я, красный как рак.       Все трое не смогли сдержать улыбок, а мне показалось, что я сейчас лопну от напряжения.       – Да, мне, – спокойно сказал альфа.       – И как успехи? – не отставал папа.       – Успеваемость взлетела до небес, – и понизив голос добавил, – по сравнению с тем, что было.       Тут уж скрыть улыбки не смог я.       – А твои родители где, Кеннет? – спросил профессор Стоккет.       – О, они уже уехали, – махнул рукой парень, – заскочить смогли только на пару часов.       Мы вчетвером отправились в столовую, и там ещё немного поболтали на отвлечённые темы. Я то и дело ловил себя на мысли, что давно не чувствовал такой гармонии. Потом напоминал себе, что чувство это было ложным.       К вечеру, папа с профессором наконец уехали, а мы с Кеннетом стояли на подъездной площадке, глядя вслед удаляющейся машине.       – Можно задать нескромный вопрос? – спросил меня альфа, пока мы неспешно шли к своему корпусу. Погода стояла хорошая. Скоро, наверное, начнутся занятия на улице.       – Попробуй, – пожал плечами я.       – Почему у твоих папы с отцом разные фамилии?       – Потому что профессор Стоккет мне не отец. Он папин бойфренд.       – А, – протянул Кеннет, – он...не похож на альфу.       – А он и не альфа, он – бета, – свой пол я скрывал, но не видел причины скрывать чужой.       – И ты к этому нормально относишься?       – В смысле? Папа счастлив, по нему видно, а на детали мне всё равно.       – Значит, – альфа помедлил, – тебя не смущает нетрадиционная пара?       – Совершенно, – заверил я его.       До меня в тот вечер почему-то не дошло, о чём именно спросил Кеннет.       Следующей ночью, когда я уже был в полудрёме, я даже не сразу смог понять, что кто-то шёпотом зовёт меня:       – Мэл! Мэл, проснись.       – А? Кеннет? – я с трудом разлепил глаза, но как только увидел лицо Кеннета так близко с моим, сердце ускорило бег, а в нос бросился запах жжёного сахара почему-то.       – Пойдём, хочу тебе кое-что показать, – шепнул альфа таким тоном, что мне оставалось только тапочки под кроватью нащупать.       – Нет, – он щелкнул пальцами, указывая на кеды.       – Чего ты задумал? – Я послушно натянул обувь.       – Не бойся.       – Я не боюсь, я спать хочу.       Мы тихонько улизнули из корпуса, пока комендант увлечённо смотрел бразильский сериал, и направились к главному корпусу, но зашли не в парадную дверь, а свернули, обходя здание. Кеннет толкнул неприметную дверь, пропуская меня вперёд, и мы очутились на кухне.       Я здесь никогда не бывал – это комната для персонала, и она совсем не была похожа на кухню в бытовом смысле: металические поверхности, большие печи с закоптившимися стёклами, множество кастрюль литров на двадцать или больше. Лампы были выключены, и единственным источником освещения были небольшие окошки в крыше, через которые струился лунный свет. Я не совсем понимал, почему мы здесь.       В помещении было тепло и пахло выпечкой, значит кто-то что-то недавно тут готовил. Кеннет подошёл к одному из разделочных столов, и я последовал за ним. Вблизи я рассмотрел, что на столе громоздились какие-то плошки и кастрюльки, а вся поверхность была заляпана чем-то тёмным. Кеннет обошёл стойку, встал напротив меня и пододвинул ко мне тарелку, на которой лежало...что-то.       Альфа нерешительно почесал затылок:       – Это...тебе.       – Что это? – я уставился на предмет.       – Эм-м-м, десерт.       – Похоже на говешку, – вырвалось у меня, и я тут же виновато закрыл рот руками.       Кеннет прыснул:       – Просто попробуй.       – Ты-ты сам это приготовил? – я всё ещё колебался. В ответ альфа только кивнул и потупил взгляд.       О, Всевышний, не нашли на меня отравление!       Я взял тарелку и поднял её на уровне глаз. Потыкал пальцем, оказалось – бисквит. Тогда я аккуратно подцепил пальчиками его и отправил в рот, зажмурившись.       Буквально через секунду я ощутил насыщенный вкус шоколада на языке, отчего у меня аж пальцы ног свело, а раскусив лакомство, я почувствовал, как из него потекло что-то горячее и тягучее. Карамель. Откуда-то изнутри у меня вырвался сдавленный стон удовольствия, и я склонился над столом, цепляясь за его края, потому что ноги у меня подкосились. Только спустя минуту я пришёл в себя, но смог только выдать:       – О господи...       – Можно просто Кеннет, – раздался приглушённый смешок. Я поднял очумелые глаза на альфу. Один уголок рта у него был поднят, а в глазах плясал игривый огонёк.       Он взял одну из мисок со стола, обошёл его, становясь рядом со мной, лица наши были теперь напротив друг друга в пугающей близости. Потом он зачерпнул немного карамели из миски пальцем и, не прерывая зрительного контакта, отправил его в рот. И это стало спусковым крючком для меня. Я потянулся к нему и впился губами в поцелуе. Всего на секунду я прикоснулся к его губам. Это было резко, необычайно смело для меня, и коротко.       Я отстранился и распахнул глаза. Кеннет смотрел на меня шокированно, а потом моргнул, и взгляд его стал решительным. В этот момент время снова замедлилось, я видел как альфа приоткрыл рот, потянулся ко мне, и рука его потянулась к моей талии, чтобы притянуть ближе. И я отступил. Шаг, потом другой, а потом меня уже отрезвил холодный воздух, когда я бежал к нашему корпусу. Я юркнул в постель прямо в одежде и замер, делая вид, что сплю, но дыхание было тяжёлым, а сердце, я думал, сейчас выскочит из груди.       В ту ночь я так и не уснул. Я слышал, как вернулся Кеннет через некоторое время. Наверное, убирался на кухне. Я слышал, как он замер на мгновение, прежде чем лечь в собственную постель – он наблюдал за мной, но я не шевелился, даже дыхание затаил. И, казалось, не дышал до самого утра.       Мы сидели на астрономии, когда учитель спросил что-то у Кеннета, и тот правильно ответил.       – Господи, Кеннет, – препод не смог сдержать удивления в голосе, – неужели ты наконец взялся за ум?       – Ну, можно и так сказать, – пожал плечами Кеннет, – просто я теперь знаю, чем хочу заняться, когда закончу эту шарагу. И поэтому не хочу терять здесь ни минуты зря.       – И чем же? – задал мужчина вопрос, который крутился у всех на языке. Парни даже обернулись, чтобы посмотреть на него. Мне пришлось сделать то же самое, чтобы не выглядеть странным.       – Буду работать в сфере кулинарии, – по аудитории пронеслись удивленные вздохи, а я затаил дыхание.       – Кем? – теперь препод был искренне заинтересован.       Кеннет с минуту смотрел на учителя. Потом резко перевёл взгляд на меня:       – Кондитером.

***

      Я вцепился в края парты так сильно, что думал, либо её сломаю, либо свои пальцы. Отвернулся к окну, пытаясь перевести дыхание, живот скрутило неизвестной доселе мне болью. Казалось, он сейчас вывернется наизнанку. В ушах стоял шум крови, поэтому я не выдержал, сорвался с места и, бросив в сторону учителя невнятное: "Мне что-то нехорошо", пустился наутёк.       Прибежав в комнату, я отыскал на дне тумбочки тщательно запрятанные подавители и принял таблетку. Нет, течка у меня не началась, иначе бы вся академия уже толпилась бы под окнами, просто мне надо было что-то принять, чтобы успокоиться, а эти таблетки, как я читал, как раз обладали таким эффектом. От таблетки мне стало...никак. Я просто лежал на кровати и смотрел в потолок. Всё стало казаться таким далёким, что я пролежал так несколько часов, пока Арчи не нашёл меня и не принёс тарелку с обедом, сказав, что тот уже закончился.       – Спасибо, Арчи, – пробормотал я, – но я не голоден.       Парень присел на свою кровать:       – Мэл, у тебя всё в порядке? Ты, вроде, сказал, что плохо себя чувствуешь.       – О, – вяло махнул я рукой, – всё хорошо, не переживай. Арчи...       – Да?       – Ты когда-нибудь влюблялся в того, в кого не должен был? – я перевёл расфокусированный взгляд на лицо альфы. И если бы сейчас мне было не наплевать, то удивился бы тому, как побелело его лицо от моего вопроса.       – А почему ты меня об этом спрашиваешь? – нервно сглотнул он.       Я обвел взглядом пустую спальню:       – Так никого же другого нет, – растерянно сказал я.       – А, ну да, – Арчи почесал затылок, – ну... допустим.       – И что ты сделал?       – Ничего. Не думаю, что это взаимно.       – Вот и я не думал, но...Он всё время смотрит, – язык заплетался, а перед глазами стоял чёткий образ, – так смотрит.       – Кто смотрит?       Я проигнорировал вопрос:       – Арчи...       – Да?       – А твой на тебя смотрит?       Я свернулся калачиком, потому что глаза слипались, и ответ Арчи я слышал уже сквозь сон.       – Смотрит, но мне всё время кажется, что это очередная шутка.       Всю неделю я жрал подавители тоннами, избегал Кеннета и по академии передвигался только с Арчи по одну сторону и Ричи по другую. Вид Кеннета с каждым новым днём всё больше напоминал оголодавшего волка, поэтому долго убеждать их в том, что мне нужна защита, не пришлось. Я же, хоть и был большую часть времени под таблетками, прекрасно помнил наш с Арчи разговор и глядел теперь на их парочку под другим углом, но вопросов больше не задавал.       Во время учёбы таблетки всё-таки я старался не принимать, они сильно тормозили процессы в мозгу и не давали концентрироваться. Но я и без них был заметно медлительнее. После биологии опять остался последним собирать вещи, не считая Пола, который хотел поговорить с преподавателем о чем-то. Я выскользнул за дверь, когда услышал, что он просит ещё один учебник по биологии:       – Пол! – раздражённо сказал учитель, – Вы уже биологию лучше меня знаете, может пригласите на свидание в конце концов?       Что ответил Пол, я так и не услышал, но на завтрак пришёл с улыбкой, которая тут же угасла при виде Кеннета. Нет, мне с ним свидания точно не ждать. Всё зашло слишком далеко.       Когда настало время физкультуры, я жалел, что не припрятал пачку таблеток в кармане. Нам предстояло первое занятие на улице – кросс, и за окном было ужасно мерзко, пару дней назад лил дождь. Тренер объяснял маршрут – бежать предстояло в пролеске, потому что трек был слишком скользкий, но я особо не слушал. Я смотрел на Арчи с Ричи. Парни пихались и толкались, пытаясь защекотать друг друга. Они были такими весёлыми и беспечными, и, мне кажется, совсем не понимали своей удачи. Я закусил губу от зависти. Хотел бы я так подшучивать с Кеннетом, не бояться обнять его при всех или потрепать по волосам, а он бы в ответ щекотал меня до слёз из глаз.       – Только не говори, что влюбился в одного из этих шутов? – тихо прозвучал знакомый голос пугающе близко. Альфа стоял рядом со мной и прожигал взглядом, руки его сжались в кулаки. Я было открыл рот, чтобы что-нибудь ответить, но тренер скомандовал: "На старт!", и мы побежали.       Я бежал последним. Сегодня я был ещё медлительней и слабей, чем обычно, из-за таблеток, поэтому совсем отстал от группы. Нога заплеталась одна за другую, я то и дело проскальзывал подошвой кроссовок по прелой траве, которая из-за дождя превратилась в кашу. Мыслями я был совсем не здесь, поэтому не заметил очередной корень дерева, торчащий из-под земли. Носок зацепился за него, и я полетел вниз.       Закричал я больше от страха, чем от боли. А когда попытался встать, пачкая руки в грязи, понял, что подвернул ногу. Я застонал и громко чёртыхнулся, думая, что меня никто не слышит.       – Что случилось? – Кеннет возник из ниоткуда. Я был уверен, что он убежал далеко вперёд, но альфа свернул в мою сторону и присел рядом.       – Нога, – кивнул я. Он попытался дотронуться, чтобы осмотреть, но я дёрнулся и снова застонал от боли, – не надо. Я сам справлюсь.       – Мэл! – рявкнул он, – у тебя походу растяжение. Не время строить из себя недотрогу.       – Ты не понимаешь, – голос мой дрогнул, когда он потянулся ко мне, и я стал отползать, – нет. Не надо. Пожалуйста...       Но он меня не услышал. Кеннет поднялся на ноги, закинул мою руку себе на плечо и поднял на руки словно пушинку. Всего на секунду на лице альфы отразилось недоумение, а через мгновение он уже нес меня через лес, больно впиваясь пальцами в районе колена и рёбер. Он был в бешенстве.       Мне оставалось только тихо плакать, но когда показался главный корпус, я заметно начал нервничать:       – Только не на руках, Кеннет, – взмолился я, – пожалуйста, только не на руках.       И только когда мы почти вышли из леса, но были скрыты редкими деревьями от других учеников, которые уже давно вернулись с кросса, он нехотя опустил меня на землю, придерживая за талию. Кеннет покрепче обхватил мой хрупкий стан так, что я почти не касался ногами земли. Его рука легла прямо на рёбра, которые он мог сейчас с лёгкостью пересчитать, и я буквально слышал, как скрипят его зубы от злости.       Со стороны картина выглядела вполне себе безобидной: один ученик помогает другому добраться до медпункта – только и всего. Мы кое-как доковыляли до кабинета, и он опустил меня на кушетку перед обеспокоенным медбратом.       – Можно Вас на секунду? – спросил альфа его, и они вышли из кабинета. О, нет! Он сейчас ему всё расскажет. Я пропал! Я прислушался к их разговору, но как назло ничего не слышал, потом в кабинет вернулся один только медбрат.       – Мне нужно осмотреть ногу, – осторожно сказал он, – тот студент... он сказал, что у вас боязнь прикосновений? – я активно закивал. Мой заплаканный вид был сейчас лучшим подтверждением моим словам. Медбрат понимающе кивнул, – тогда снимайте ботинок, я вам дам мазь и бинт, а вы сами всё сделаете. Хорошо?       – Хорошо, – всхлипнул я.       – У вас больше ничего не болит? – всё так же осторожно спросил мужчина.       Я только помотал головой.       Всё же медбрат немного приврал, и сначала мне пришлось лежать с компрессом около часа, чтобы снять отёк. К тому моменту от холода я уже не чувствовал ни боли, ни ноги. Потом ещё час лежал с мазью, чтобы та лучше впиталась. И только после этого, когда я забинтовал ногу, работник отпустил меня до своего корпуса, строго-настрого наказав постельный режим.       Пока никого не было в спальне, я быстро переоделся и забрался в постель, попытался сосредоточиться на какой-то книге, которую взял в библиотеке, но настроение было хуже некуда. Я просто хотел, чтобы этот ужасный день кончился. Вечером приходили Арчи и Ричи, принесли мне ужин и сказали, что не отстанут, пока я всё не съем. Но я только поковырял вилкой в пюре и съел пару кусочков курицы, больше в меня не лезло. Я заверил их, что со мной всё в порядке и выпроводил – по их виду было понятно, что они снова задумали какой-то розыгрыш и не могли усидеть на месте.       Часов в десять комната наполнилась шумом – все готовились ко сну, кто-то то и дело спрашивал меня о самочувствии. Я натягивал улыбку и говорил, что завтра буду как огурчик. Кеннет же даже не смотрел в мою сторону. Пришёл часов в одиннадцать и сразу засопел. Мне, в отличие от него, спать совсем не хотелось. Я ждал, пока все уснут, чтобы пойти в душ и смыть с себя сегодняшний день. Я все ещё пах потом, лесом и прелой листвой. Поэтому когда по комнате начало раздаваться мерное дыхание, а часы показывали половину второго, я встал и похромал в ванную. Как обычно не стал включать свет, просто позволил струям горячей воды согреть меня и утешить.       – Знаешь, я, наверное, и правда тупой, – услышал я за спиной, как только выключил воду, и сердце ушло в пятки, – не понять самого очевидного. Столько месяцев пристально наблюдать и быть таким слепым.       – Кеннет...       – Я ещё не договорил! Я просто...Я просто не думал, что все могут оказаться ещё тупее меня, понимаешь? Ну то есть как, как он может быть не-альфой, если он учится здесь? Вот только...Как он может быть так равнодушен к спорту и местной еде? Как его лицо может быть в сто раз милее любого другого? Как его запах на моей толстовке может быть таким сладким? Как он может так смотреть, и так говорить, и так двигаться? Задай я все эти вопросы, я бы сделал что-нибудь гораздо раньше, – от этих слов по телу побежали мурашки, – но разве меня можно винить? Я всего лишь хотел видеть того, кого видели остальные – альфу. И, надо сказать, ты был прав. С самого начала ты был прав. В том, что не давал до себя дотронуться или не показывал нагого тела. Потому что, ох... Но хуже всего то, что я пофиксился на одном и том же вопросе: что он скрывает под одеждой? Я представлял себе страшные шрамы, или язвы, или не знаю. А ты скрывал под ней... омегу?       Кеннет на секунду замолчал, и я понял, что это мой шанс задать главный вопрос:       – Что ты хочешь за своё молчание? – нервно сглотнул я, всё ещё стоя спиной к нему.       – Дурак! – он подошёл ко мне, и я ощутил его дыхание на собственной шее. У меня волосы встали дыбом, а потом я почувствовал, как он прикоснулся своими ладонями к моей талии и мягко захватил в кольцо рук, прижимая к себе. Я чувствовал, как его пижама намокает, – я же думал, что с ума схожу. Думал, что влюбился в альфу. Даже, – он помедлил, – перед родителями каминг-аут сделал.       Я не смог сдержать нервного смешка.       – Смешно тебе? – Альфа развернул меня одним движением, и теперь мы стояли лицом к лицу. В темноте черты его лица были ещё резче, острее, но на губах играла несмелая улыбка. Я обхватил его руками и зарылся носом в шею, он в ответ прижал меня ещё крепче.       – Кеннет, – я немного отстранился, чтобы видеть его лицо, – что бы ты сделал?       – В смысле? – не понял он.       – Ты сказал, что сделал бы что-нибудь гораздо раньше, – мой голос дрогнул, – что бы ты сделал?       – Вот это, – и с этими словами он коснулся моих губ своими. Он целовал меня нежно, постепенно утягивая в омут ощущений. Захватил своими губами верхнюю губу, потом нижнюю, раздвигая их, заставляя меня отвечать. И вскоре я тоже ласкал своими губами его. Когда я дотронулся до его верхней губы, то почувствовал, как он лизнул кончиком языка меня в ответ. Я сделал то же самое, и тогда он проник своим языком в мой рот, заставляя вздрогнуть всем телом и сильнее прильнуть к нему. Мой язык соприкоснулся с его, и вскоре наш поцелуй стал более страстным, жадным. За эти месяцы мы оба изголодались друг по другу, своими несмелыми касаниями только распаляя, и сейчас были не в силах этот голод унять.       Я чувствовал, как его руки оглаживают мою спину, своими я забрался к нему под футболку и прикоснулся к горячей коже, прошёлся пальцами по впадине позвоночника. Проник под резинку штанов, потом одну руку оставил на его маленькой твёрдой ягодице, а другой провел по торсу и положил на грудь.       Кеннет оторвался от моих губ и начал терзать своими мою шею, захватил ими мочку и прошёлся языком по раковине уха. Я не смог сдержать стона от этого движения. Руки альфы так и оставались на моей талии, поэтому мне пришлось самостоятельно спустить их на попу.       – Ты уверен? – прошептал он. По внутренней части бёдер у меня давно стекали капли не воды, а смазки.       – Да, – выдохнул я и, когда он наконец сжал в своих ладонях мой зад, нетерпеливо поёрзал, чувствуя его возбуждённый член через намокшую ткань, – Кенни, пожалуйста.       Кеннет покрывал поцелуями мои плечи и ключицы, одной рукой поддерживал за талию, чтобы я не напрягал повреждённую ногу, а пальцы другой оглаживали ложбинку ягодиц, покрываясь смазкой. Перед тем как первый палец проник в меня, Кеннет нашёл своими губами мои, и мы слились в нетерпеливом поцелуе. Я максимально расслабился, принимая его в себя, и вскоре к одному пальцу прибавился второй, а когда я сам начал насаживаться, и третий. Пальцы Кеннета то и дело задевали какую-то приятную точку внутри, выбивая из меня приглушённые стоны.       – Я готов, – скулил я, – пожалуйста...       Тогда Кеннет развернул меня, и я прогнулся, выпячивая попку в сладостном томлении. Одной рукой схватился за душевую стойку, а другую протянул к изнывающему члену. Альфа обхватил меня за талию и, кое-как размазав по члену немного смазки между ягодиц, вошёл в меня медленно, но до конца. Неприятное чувство заглушили его губы, целующие шею и спину, и я начал сам немного двигаться, постепенно привыкая к новым ощущениям и получая с каждым толчком всё больше и больше удовольствия. Кеннет подстроился под заданный мной темп, перенимая инициативу, а я принялся ласкать себя, и после нескольких особо глубоких и сильных толчков кончил с протяжным стоном, содрогаясь в оргазменных конвульсиях.       Как только туман перед глазами рассеялся, я понял, что ноги совсем не держат меня, и я буквально вишу на руках у Кеннета. Я отстранил его руки и сполз на пол. Взглянул на него снизу вверх, он было потянулся ко мне, чтобы поднять, но я обхватил руками его член, и альфа замер, не решаясь прервать меня. Тогда я приподнялся на коленях и начал стимулировать его, потом, удивляясь собственной решительности, обхватил губами сначала головку члена, дразня языком, а потом вобрал его в себя так глубоко, как только мог, и начал двигаться. Кеннету оставалось только закусить губу от наслаждения.       – Мэл, – простонал он, – я сейчас...       Но я и не думал отстраняться, только ускорил движения и вскоре почувствовал, как мой рот наполняется вязким семенем альфы. Я выпустил его член изо рта до того, как узел успел набухнуть, и Кеннет повалился с ног рядом со мной, впиваясь поцелуем в мои припухшие губы.       – Не думал, что мой первый раз будет таким, – хихикнул я.       – Я тоже, – смущенно улыбнулся Кеннет, и от его признания у меня запорхали бабочки в животе. Потом я вздрогнул, и альфа, заметив это, поднялся на ноги, снял с крючка полотенце и принялся обтирать меня им.       – Кеннет, – я поднялся на ноги, – ты же не расскажешь никому?       – Смотря о чём, – хмыкнул он, и я отпрянул от него, но он притянул меня к себе и пояснил, – я никому не позволю тебя отсюда исключить, слышишь? Никому. Но скрывать наши отношения – это глупо, мы станем выглядеть ещё подозрительней. Поэтому придется всем признаться, что мы влюблённые друг в друга альфы, идёт?       – Идет, – прошептал я, краснея.       – В общем, я влюблён в Мэла, он в меня. Мы будем вместе, и всё в таком духе, – сказал Кеннет перед однокурсниками в общей гостиной.       Повисла неловкая пауза, а потом я почувствовал легкий толчок в бок, и мне пришлось оторвать глаза от пола.       – А, – встрепенулся я, прожёвывая сахарную тянучку, – ну да, это правда.       В подтверждение своих слов я переплёл наши с Кеннетом пальцы, и по комнате прошёлся удивлённый вздох.       – Но вы же оба альфы? – растерянно спросил Пол.       – Ну и что? – вскочил на ноги Арчи, – какая разница, если они любят друг друга? Ведь так? – он обернулся и посмотрел на меня.       Я было открыл рот, но меня прервали:       – Всё так, – сказал Ричи. Тут ахнул только я, а Кеннет непонимающе уставился на меня, но я одними губами сказал: "Потом объясню".       Мы быстро ретировались из гостиной и направились в библиотеку. Место, где в конце учебного года нельзя было встретить даже библиотекаря, но нам этот факт был даже на руку.       – Ты сразу понял, что я потомок шотландского короля? – спросил Кеннет, присаживаясь рядом со мной.       – Ну, я предполагал, – пожал я плечами, – а ты и правда потомок?       – Оказывается, да, – поднял брови он, – а ты знал, что Кеннета Третьего убил другой король – Малкольм "Разрушитель"? Может, мне тоже стоит опасаться тебя? – сверкнул глазами он.       – Но я же не принц, – я улыбнулся и посмотрел на Кеннета, – я плебей.       Кеннет наклонился и поцеловал меня:       – И лгун.       – И ботан.       – И сладкоежка.       И он утянул меня в самый сладкий поцелуй в моей жизни.