Проект «Ни»

В узком коридоре, заваленном грудами покрытых плесенью ящиков, тускло мерцали лампы. Послышался шорох и звон разбитого стекла. Большая серая крыса подпрыгнула, махнула длинным чешуйчатым хвостом, принюхалась и скрылась в темноте. Воздух сотрясло низкое утробное гудение, в коридор медленно закатилось нечто, издали напоминавшее человека. Ноги и руки его были модифицированы тяжелыми протезами: странным несуразным сплавом костей, мышц, сухожилий и черного металла, проводов, трубок и бледно мерцающих красных кристаллов. Туловище, когда-то бывшее человеческим, испещряли сотни тонких черных линий. Модифицированный, тяжело покачиваясь, продвигался вперед по грязному коридору, распугивая крыс. Тяжелыми массивными ногами он превращал развалившиеся ящики в щепки, оставляя за собой дурно пахнущую смесь из мягкой гнилой древесины и вязкого машинного масла, капающего из дешевых энергопротезов. Дойдя до конца коридора, модифицированный покрутил лысой головой, прищурился, наклонился вперед и поднял большой тяжелый ящик. Он заметно отличался от своих покрытых плесенью собратьев: новенький, без единого скола, с красным штемпелем на крышке. Модифицированный вздохнул, взвалил ящик на плечо и неуклюже поковылял обратно в сторону выхода. Славный город Нью-Кронос встретил его ночной прохладой и несравненной уличной вонью. Грязные крыши, стены из серого кирпича. Огромные закопченные трубы энергостанции высились над обветшалыми домишками, выстроенными невпопад и как-то совсем по-хамски. Густой дым закрывал небо плотной пеленой и не было видно звезд. Город - неуклюжий гипертрофированный, словно сшитый из непомерно больших серых и черных кусков грязной ткани, был погружен в тревожную ночную дрему. Модифицированный медленно, вперевалку, брел среди несуразных кирпичных домов. Каждый шаг его сопровождал низкий гул работающих механизмов, кристаллы, местами потрескавшиеся, слабо пульсировали в полутьме. На испещренном множеством черных линий бледном лице застыла гримаса боли и раздражения. Самострой тянулся вдоль двух узких улиц с совершенно бессмысленными названиями — Пустошь и Львиный холм. Бессмысленные названия были характерной чертой старого-доброго Нью-Кроноса. И если «пустошь» хоть как-то оправдывала свое название наличием огромных пустырей и разрушенных зданий, то «холм» являл собой нечто совершенно иное. Обвитые гудящими проводами и трубами, серые многоэтажки тесно прижимались друг к другу с хаотичным, пугающем рвением. В тени мрачных, стройных высоток прятались маленькие, обветшалые кирпичные дома. Мерцающие вывески, заляпанные грязью большие круглые лампы, фонари, и гирлянды самых диких цветов предавали всей этой какофонии форм и размеров свой особый, безумный шарм. Местами серые, покосившиеся дома, прилипшие к подножью многоэтажек, уступали место металлическим ангарам или, как их называли местные — бункерам. Кое-где, как и на Пустоши, виднелись пустыри-проплешины из которых торчали остовы сгоревших хибар. Замусоренные переулки и тупички пропахли гарью, машинным маслом, вонью от энергостанции и засорившейся канализации. Минуя старый одноэтажный дом, из окна которого на него таращилась неприметного вида седая старуха, модифицированный свернул в один из переулков Львиного Холма. Он остановился у двухэтажного здания, словно паутиной обмотанного тугими, гудящими проводами. Над входом висела яркая вывеска гласившая: «Пьяная Роза». Надпись сопровождалась изображением силуэта девушки с весьма вызывающими формами. Он поставил ящик у входа и вежливо, насколько это было возможно в этом случае, постучал. Звук оказался оглушающе громким, от ударов здоровенных ручищ дверь заметно задрожала и открылась с жалобным скрипом.  — Босс Тео! — громко заорал модифицированный. — А, это ты, Бугай? Тащи-ка сей хлам внутрь. И прошу! Ну не кричи ты так. Будь потише! Модифицированный поднял ящик и покорно зашел внутрь. Из-за двери вынырнул весьма щуплый мужчина средних лет в помятом рабочем комбинезоне. Он вытер руки о грязные бока спецовки и поправил заляпанные маслом защитные очки с толстыми линзами.  — Бывай, — громогласно произнес Бугай, поставил ящик у двери и неуклюже развернулся к выходу из Пьяной Розы. Тео подошел к ящику, взял перекрепленную к нему записку и уселся за барную стойку. На заляпанном грязью клочке бумаги красовались широкие печатные буквы: АЛЛЕГРИЯ КОРП. Ровно по середине измятой записки стоял красный почтовый штемпель в виде зубчатого полумесяца, поверх него аккуратным канцелярским почерком было выведено: Кому — Тадео Сфорци. Львиный Холм двести двадцать один Б. От кого — Мистер Икс. Прочитав эти слова он невольно хохотнул. Сама же записка гласила: «в вашем предложении отказано». «Да уж, Мистер Икс, ну и дурацкое же у тебя прозвище, дружище» Воображение Тео с поразительной четкостью создало неповторимый образ: «Мистер Икс» огромный мужичина размерами напоминавший двухметровый портовый мусорный бак, с лицом мало чем отличалось от куска необтесанной скалы, явился в канцелярию Аллегрии в выглаженном сером костюмчике. Он взял у секретарши бланк официального уведомления и уселся за крохотный стол. Огромные ручищи неловко выводят затейливые буквы, сосредоточенное каменное лицо застыло над бумагой, по воздуху разносится болезненное пыхтение, которым сопровождалось обязательное в таких случаях заполнение препроводительной грамоты. Словно желая убедится в достоверности созданного в воображении образа, Сфорци перевернул клочок бумаги и прочел короткое, но емкое послание: «ОТВАЛИ ШАКТО*». Буквы были написаны с таким сильным нажимом что кое-где порвалась бумага. Однозначный, неоспоримый отказ. И снова неудача. Тео с сожалением скомкал бумагу и швырнул на пол. Вот уже третий месяц он тщетно старался раздобыть панцирь диковинной твари — пустынного пса. «Мистер Икс» был его последней надеждой. Этот глупый увалень частенько брался за самую гадкую и неблагодарную работенку. Тео мог биться об заклад что тот за определенную плату запросто смог вырезать под чистую сиротский приют, за дополнительный гонорар заживо сжечь парочку невинных бабулек, а вдобавок обрюхатить какую-нибудь несовершеннолетнюю девчушку. Но при словах «Мистер Икс добудь-ка мне панцирь пустынного пса» он надул в штаны, поджал хвост и ретировался. «Что сложного в этой задаче? - недоумевал Тео. - Смотайся в пустыню, походи там, походи тут, свистни пару раз, вылови щенка, убей, притащи тело». Следуя азарту и некому таинственному вожделению он - непризнанный гений и великий ученый, творец и художник, создал крайне интересную теорию. Работая над проблемой высокого процента брака и дефектов в среде легальных энергопротезов, Тео планировал в ближайшем будущем создавать их основываясь на удивительном многослойном строении хитиновых панцирей пустынных псов, аккуратно вплетая в текстуру части особенных белых энергокристаллов. За идеей далеко ходить не пришлось, ведь все самое лучшее и оригинальное уже давно придумала сама природа. Звери эти жили в суровых условиях бескрайней испепеляющей пустыни, панцирь, покрывающий большую часть их тела, по слухам, мог выдержать даже бронебойные снаряды. Однажды Сфорци удалось заполучить фрагмент, осколок хитиновой брони, он тщательно изучил ее, провел всевозможные анализы, замеры и вычисления, но материала, пригодного для последующих исследований оказалось крайней мало. Панцирь был поврежден, частично разбит и покрыт странной биомассой неизвестного происхождения. Очевидно, что для опытов и научных изысканий требовался более подходящий экземпляр брони. Перед ним встала очевидная задача. Где найти смельчаков, что согласятся изловить эту жуткую тварь? Самый лучший инженер-механик Нью-Кроноса, словно попрошайка отправлял предложения всем известным ему теневым дельцам, обратился даже к самым, по его мнению, ненадежным и отъявленным. Отчаявшись, он даже подумывал обратится за помощью оракулов — продвинутых техномагов и псиоников, но от этой идеи пришлось отказаться из-за возможных неблагоприятных последствий в виде его, Сфорци, заключения или высылке на каторгу. Оракулы служили местной Службе Безопасности, которую народ просто называл «милицией» или вовсе оскорбительно — «законниками». Одним словом — даже прожженные головорезы и негодяи наперебой отказывались выполнить сущею глупость — притащить в лабораторию труп пустынного пса. Мысли эти и чаяния занимали все свободное время Тадео Сфорци. Он ночами просиживал в каморке за Пьяной Розой, скрупулезно перебирал крупицы доступной информации, изучал результаты прежних изысканий, но всегда приходил к одному выводу — для последующих исследований крайней необходимый большой, цельный кусок брони пустынного пса. Горе-инженер расстроенно покачал головой, вздохнул, устало сгорбился, положил руки на грязную барную стойку. В нос ударил запах разлитого кайдо — варева, которое хлебали заместо водки. Вокруг царила свойственная этому месту тишина. В воздухе медленно кружила пыль. Должно быть он не заметил как все посетители ушли, старый бармен Уильям сложил выручку в сейф под полкой с кайдо и также отправился восвояси. Сфорци поморщился, почувствовав укол боли. Решив оставить рутину на потом, он закрыл глаза, намереваясь вздремнуть часик-другой. Чувствуя себя хозяином сложившейся ситуации, выдумал очередное правило и оно вторило посланию Мистера-чтоб-его-Икс — пошло все куда подальше, к шакто! Мрачные размышления прервал скрип двери и звук шагов. Не поднимая головы, он устало пробормотал себе под нос:  — Закрыто, проваливай. Послышался металлический скрежет отодвигаемого стула, мягко чиркнула зажигалка, по спертому воздуху разнесся запах терпкого табака. Смешавшись с вонью пролитого на барную стойку дешевого кайдо, запах этот превратился в давно знакомый аромат Пьяной Розы.  — Слышал ты ищешь кое-какие запчасти для своих экспериментов? Сфорци узнал голос. Спокойный, холодный, звучавший странно, чужеродно, слишком размеренно. Подняв голову, глянул на сидящего рядом мужчину и устало зевнул. — Ищу, а что, есть идеи? Я говорю о… — осекся он, — я конечно продумывал варианты с привлечением кого-нибудь из вашей братьи, но Тол, мой дорогой друг, это могло бы показаться нелепой шуткой все же я…  — Так нужен тебе пес или нет? — прервал его Тол.  — Нужен конечно же нужен! — воскликнул Сфорци и ударил кулаком по грязной усыпанной крошками столешнице. Глаза его, скрытые за толстыми линзами огромных очков, нелепо расширились, отчего тот стал напоминать непомерно раздутую нельскую жабу.  — Выпьем! — громко провозгласил Сфорци и потянулся через стойку, пытаясь ухватить кайдо. Но Тол опередил его. Бутылка с коричневатой жижей мягко поднялась в воздух и, пролетев над их головами, аккуратно опустилась на столешницу, за ней, очертив в воздухе небольшую дугу, также мягко и вальяжно проследовали два высоких граненых стакана.  — Устраивайся ко мне на работу Тол, я выгоню Уилла, этого ленивого гада и возьму себе нового бармена — псионика! — словно удивленное дитя, Сфорци громко хлопнул в ладоши. Телекинез зачаровывал его, приводил в какой-то щенячий восторг. Он готов был наблюдать подобные трюки бесконечно долго. Тол, суровый, спокойный, задумчивый и немногословный тихалец входил в очень узкий круг друзей Тадео Сфорци. Окружение свое Тео делил как минимум на две группы: на тех, с кем можно пропустить парочку стаканов дешевого вина и вступить в бесполезные и безжалостные дебаты о политике и науке — таких он называл приятелями и знакомцами, и тех, к кому можно обратится за помощью в самые отчаянные и беспросветные дни. Таких он называл друзьями. Таким и был для него Тол Арей— добрым другом и товарищем. Вечно спокойным и рассудительным и, конечно же, обладающим приятным бонусом в виде сверхчеловеческих способностей. Даже тот факт, что тот был проклятущим оракулом и числился в рядах Службы Безопасности, не умаляло его положительных черт.  — Серьезно Тол, малышка Роза пропадает без тебя. Мы с ней страшно нуждаемся в твоих экстраординарных способностях, друг мой. — Сколько? — поинтересовался оракул. Зажав сигарету в зубах, он с присущей ему размеренной аккуратностью, разлил кайдо по на удивление чистым стаканам. Сфорци на мгновенье задумался.  — Шестнадцать карт за целую тушку по две и, соответственно, четыре за шейный и спинной панцирь.  — Идет, — кивнул Тол, поднял стакан и сделал глоток. Сфорци поморщился глядя на неприглядного вида жижу бултыхающеюся в стакане.  — Прости, друг мой, все отборное пришлось отдать взамен на новые предохранители. Техномаги жадные алкаши… а впрочем, — осекся он, вовремя вспомнив, что его друг относился к той же самой братьи, — как твои дела обстоят? Как там наша милашка Тиш? Жива-здорова?  — Занята, — коротко ответил Тол.  — Как всегда занята, как всегда «в делах» и нет у нее времени чтобы посидеть и выпить вина вместе со стариной Тадео… — он прищурился, - Ох! — в пояснице что-то угрожающе щелкнуло и Сфорци, изогнувшись, принялся яростно потирать спину. Он попытался встать, но приступ боли повторился вновь, заставив его с шумом рухнуть обратно на видавший виды металлический стул. Глухая, давящая боль, отдаваясь по всему телу перекатилась в правую руку. Стиснув зубы, закатал рукав, чтобы оценить весь размах сложившейся ситуации. Он тяжело вздохнул, глядя на модифицированную правую руку. Она выглядела совершенно исправной. Здоровая на вид вполне человеческая кисть: смуглая обветренная кожа иссеченая сетью черных нейрошин, тонких, словно волоски, напоминавшие сеть капилляров и вен. На запястье кожа соединялась с темным металлом сетью крошечных желтых энергокристаллов, по всей длине руки попеременно сочетались мышцы и сухожилия, тонкими проводами сплетенные со сверхлегким энергосплавом. На локте красовался большой ограненный желтый кристалл, аккуратно прикрытый мелкой металлической сеткой. Протез надежно крепился к плечу с помощью широких нейрошин, переплетенных с качественно обработанными кристаллами разных размеров. На предплечье находился небольшой резервуар с двумя датчиками — зеленым и красным, в него собирались отходы энергокристаллов, остатки смазки и прочей грязи, возникающей при работе протеза. При желании его легко можно было снять, опустошить или и заменить на новый.  — Не понимаю, — прошептал Сфорци, — ты совершенно здорова. Ты — идеальна…  — Больно? — спокойно, словно невзначай, поинтересовался Тол, продолжая медленно потягивать кайдо. Сигарету он потушил о столешницу.  — Смеешься? Конечно. шакто, больно! Эта штука она… она…  — Болеть не должна, — продолжил его мысли тихалец  — Не должна, — угрюмо согласился Сфорци, нервно поглаживая больную модифицированную руку. Решением этой проблемы он занимался давно. На складе, располагавшемся за Пьяной Розой, существовала специальная маленькая комнатушка, все стены и полы которой были завалены бумагами, энергодисками, планшетами и прочей ерундой, способной хранить безграничное число найденной им информации — от малейших зацепок, неясных упоминаний в статьях, газетах, официальных документах, подпольной полулегальной болтовне, стенограммах, отчетах и одним Богам известно чем еще, до внушительного вида старинных книг и толстых папок с бумагами. С того самого момента, как он впервые надел созданный им прототип протеза возникла эта самая «проблема». Нет — проблемище. Огромная такая, зудящая проблемище. Боль. Тупая, ноющая боль, что сводит с ума. Соединенная с мозгом нейрошинами рука болела так, словно ее жгли кислотой. Тогда самым простым и очевидным решением оказалось вживление чипа-блокатора. Отъявленный и одаренный мастер создания неповторимых микросхем, его давний знакомец по прозвищу Нед, создал для Сфорци великолепный, идеальный экземпляр блокатора, основанного частично на техномагии, частично на энергокристаллах. Но и он не помог. Нед в отчаянии лишь разводил руками и сетовал на то, что, дескать, сам, вдоль и поперек увешанный чипами и имплантами, так и не смог разгадать эту загадку, не смог остановить нескончаемые приступы боли и также страдал, заливая горе обильным количеством кайдо и одним Богам известно чем еще. По слухам, позже, полностью отчаявшись, замученный приступами боли, он изобрел жуткое психотропное вещество «болт» способное полностью заглушить фантомную боль от потерянных органов и конечностей, но обладающее весьма страшными побочными эффектами в виде потери зрения, двигательных функций и постоянных галлюцинаций. Бедняга Нед наверняка крепко подсидел на свою же дурь и, как догадывался Сфорци, давным давно превратился либо в хладный труп, либо в парализованный овощ. Каким-то странным, непостижимым образом боль от правой руки чувствовалась практически постоянно, но по всем абсолютно всем показателям организм просто не мог ее испытывать. Болел не протез, а рука, та самая, которой не существует уже много лет. Хорошо сконструированный, надежно отлаженный, сверхлегкий протез технически не мог доставлять болевых ощущений. Нейросвязь, тысячу раз проверенная и просканированная также не вызывала никаких опасений. Кристаллы, вживленные в металл, работали исправно. Он сотни раз убеждался в правоте своих рассуждений — правильно сконструированный протез категорически не способен причинять физической боли. Подобное утверждали и его многочисленные товарищи по научному кругу. Со временем Сфорци, следуя примеру своего знакомца Неда, крепко подсел на всякую гадость и разум его постоянно находился в пелене разного рода запрещенных веществ. Наркотики не отгоняли боль. Нет. Лишь притупляли ее. Он часто задумывался над феноменом фантомных болей и всегда приходил к выводу что они — миф и недоказанная антинаучная глупость, с которой приходится считаться. Его мысли прервало странное ощущение. Холодное, чужеродное прикосновение разливающееся по всему телу. Он вздрогнул и удивленно уставился на ухмыляющегося Тола. Боль ушла и вдруг стало спокойно и тихо.  — Наслаждайся, — коротко отрезал Тол. Сфорци помедлил, осторожно выпрямился, ожидая почувствовать новый приступ боли. Но ничего не произошло. Он взъерошил копну немытых выцветших рыжих волос, поправил огромные очки и пристально посмотрел на оракула, не зная как отблагодарить за внезапную и нежданную помощь. На языке давно крутился один важный вопрос и он, к собственному удивлению, все-таки решился его озвучить.  — Скажи мне, Тол, дружище… или хотя бы намекни. Как это возможно, в какую сторону двигаться? Где искать решение? Нейрофизика или все же техномагия? Тол задумался. На болезненно бледном лице не дрогнул ни один мускул. Внешностью своей он чрезвычайно напоминал человека, но принадлежность к иной расе выдавали заостренные, чуть вытянутые уши, а чрезмерная белизна кожи явно не соответствовала жаркому климату планеты. Оракул тряхнул головой, словно отгоняя ненужные мысли, и глянул на встревоженного Сфорци.  — Тебе известна непризнанная материя, понятие, которые вы, — он помедлил, словно обдумывая слова, — люди, отвергаете.  — Ты снова говоришь о ллэй?  — Биомашины, модифицированные, импланты, протезы — сплав чужеродной материи. Вы исковерканы измучены и ваша ллэй гниет заживо, — Тол нервно улыбнулся. — Твоя рука — составная часть чужих ллэй и сшитые вместе они заставляют тебя и других модифицированных испытывать боль, которой не должно существовать. Подумай как избавиться от… — он указал на правую руку Сфорци, — от этого нароста, этой гадкой опухоли. Создай нечто цельное, чистое. Сфорци захотелось вступить в спор, доказывая свою точку зрения. Ведь ллэй, по его глубокому убеждению, является лишь смешной выдумкой мистиков и шаманов. Научный мир подвергал сомнению существование ллэй, духовной энергии, питающей способности псиоников и техномагов. Его коллеги, многоуважаемые братья Лабран в своем труде «Ллэй - правда или вымысел» доходчиво объяснили и доказали, что таковой «субстанции» не существует вовсе. Но Тол на его глазах творил удивительные, порой необъяснимые вещи. Псиоником он был неважным и в СБ не дослужился и до первого ранга, но даже его способности вызывали благоговейный трепет и восхищение. Каждый раз, когда речь заходила о духовной энергии, азартный ум ученого безуспешно метался между «настоящей», горячо любимой наукой и невероятными, но недоказуемыми возможностями ллэй. Оракул недовольно хмыкнул нарушая сумбурное течение мыслей Сфорци.  — Сколько дашь за живого? — спросил он.  — Живого чего…  — Пса. — Ох, дам в три раза больше! - воскликнул Сфорци. Мысли о ллэй техномагии и прочей около научной ереси мигом вылетели из головы, уступая место размышлениям о предстоящих опытах, феноменальных открытиях и баснословных гонорарах.