Я помню всё, что я забыл.

Я помню всё, и всё забыл. Кого искал, кого любил. Я проходил, сквозь эти стены. Я не хочу, смотреть назад. Где пламенеющий закат. Себе и мне, скрывает вены. (С)Алексеев "Пьяное солнце"

Я врываюсь в громадную гостиную с камином, креслами возле него. Одно стоит чуть ближе к источнику тепла- Артур вечно мёрз и дёргался на месте, пока деревянная громадина не приближалась достаточно близко, а потом вытягивал свои почти прозрачные руки и фырчал на шотландское «Сгоришь, ведьма». Тяжелые занавески, и вездесущими книжными шкафами вдоль стен попались мне на глаза, когда створки двери стучат за моей спиной. Тупой документ тупых людей аккуратно лежит на дорогущем и идеальном столе посреди комнаты. Прелестно Ты так аккуратен с документами, на котором есть подпись твоих королевский особ. Моя копия проклятой бумажки уже сгорела в камине шотландского замка ещё пару часов назад. Ты сидишь и молчание в твоём рту рокочет громче, чем мой голос, когда я громогласно тебя окликаю, ведь ты уже почти пуст, а я чертовски быстро тлею. Комната погружена в густую тишину. Воздух стал плотным и ощутимо тягучем между нами, и пылинки в сером свете из величественного окна, кажется, залипли как мухи в мёде, зависли, окоченели в пропитанном напряжением воздухе. Я слышу твой крик где-то на периферии, звук, кажется, не может пробиться сквозь воздух межу нами и твои сомкнутые в тонкую полоску губы, мне кажется, будто ты не здесь, ты уже где-то там. И это не «будто», это так и есть, мы оба уже почти не здесь. До чего странно это понимать. Ковёр под ногами делает мои шаги еле слышными, хотя я хочу топать и ломать всё и вся, поднимать шум и кричать голосами тысячи своих людей, которые готовы поднять головы и протестовать. Я быстро шагаю к тебе, присаживаюсь на корточки, а мои коленки хрустят оглушительно в тишине, ты вздрагиваешь от этого звука, потому что ты тонешь в большом красном кресле своего громоздкого свитера, кресла, дома, страны. Ты исчезаешь на моих глазах, и я хватаю тебя за плечи, встряхивая, возвращая к себе хоть не на долго, понимая, что это, скорее всего, последние касания, которые мы можем себе позволить. — Бумажка ничего не меняет! — я кричу, хотя хотел говорить громче интимного шёпота, и чувствую боль на коже- сигаретный ожог- на колено сигарета упала, а я не заметил, — Одна человеческая подпись не меняет толком ничего. Ты здесь! И я тоже! Артур! Гррр… черт возьми, ответь!. Я тряхнул его за плечи и тут же пожалел об этом- глаза Артура наполнились слезами, он словно очнулся и замотал головой из стороны в сторону. Я знаю, что говорю ложь, но, пожалуйста, молчи об этом, просто поведись на очередную сказку своего брата. Одну из тех, что я рассказывал тебе в детстве под большим и светлым деревом на нашей границе, смотри на меня такими же зелёными глазами полными восхищения и всепоглощающего доверия, потому что тогда и я поверю в свой обман. Уния или любой другой документ, объединяющий две страны в одну, объединяет и олицетворения этих стран, это знает каждая страна. Логика есть, ведь страна одна, а людей-стран двое. Не порядок. Мы оба это знаем, нас учили этому, ещё когда создавали наши первые деревни и города, но, тем не менее, продолжаю твердить очевидную чушь: — Артур, всё это миф, сказка. Прекрати воспринимать истории из детства, как стопроцентную правду! То, что наши короли заключили Унию, ещё не значит, что ты и я исчезнем! Ты кривишься, будто я сказал чушь, и мотаешь готовой сильнее, по твоим щекам текут слёзы. А за окном начинается очередной дождь, блестит молния; грохочет весь мир за тонким стеклом. Страна плачет, и её территории плачут зеркально- сильно. Если так, мои земли горят огнём ненависти прямо сейчас. Нас не спросили, не сказали, нас забыли. Главы государств забыли о том, что мы дышим, спим, любим, чувствуем и живём. Они просто забыли об этом или намерено не приняли во внимание. Я всё ещё держу твои плечи, а потому чувству, как плечевые косточки начинают дергаться в такт твоим всхлипам. Я прижимаю тебя к себе, ты сползаешь с кресла, и мы сидим на полу, вцепившись друг в друга, будто нас кто-то разнимает, тащит в разные стороны. Мы оба не знаем точно, что будет после. Исчезнем? Умрём? Сольёмся? Сейчас я был бы рад просто слышать твоё дыхание максимально долго. Боже, есть ли звук прекраснее сердцебиения существа в моих руках?.. Ты утыкаешься мне в шею и вдыхаешь слишком много, а выдыхаешь мало, потому дыхание твоё едва ли можно назвать таковым, а сердце грохочет, через рёбра донося до меня свой ритм. Я знаю зачем, я тоже так делаю. Я хочу, чтобы лёгкие были заполнены тобой буквально, на физическом уровне. Я хочу наполниться твоим дыханием, наполниться, как шарик, и улететь, полным тобой. Когда я целую твои тонкие губы все в блёклых веснушках, я думаю только о том, что так и не пересчитал их все до одной. Кажется, в детстве, когда ещё было наше начало, я начал это делать, а потом прекратил. Почему интересно?.. Я целую тебя нежно и прерывисто, а ты плачешь и держишься за меня, словно ты в море, а я спасательный круг. Поцелуй не клеиться, мы оба не можем дышать, потому просто касаемся друг друга губами где придётся, просто быть рядом столько, сколько получится, столько сколько сможем. Артур, твои щёки такие соленые, ты знаешь об этом? Холодные пальцы вплелись в мои волосы, а я легко подхватываю тебя на руки, ты обиваешь ногами мой торс. Ты холодный, ты каменеешь изнутри, а я горю, сгораю и тлею телом. Между нами сейчас пропасть, хоть физически мы и выглядим, словно срослись кожей. Ты смотришь на меня своими огромными зелёными глазищами, и я вижу, как ты теряешься внутри такого большого себя. Я укачиваю его в своих руках, качая словно малое дитя успокаиваю, а сам не к месту думаю: «Артур, ты такой лёгкий. Когда ты ел в последний раз?» Свитера хорошо скрывают худобу, но стоит тебя обнять и всё становиться ясно. Неужели в таком большом замке, полном людей, нет никого, кто заметил бы, что ты не ешь? Я чувствую твои косточки, и если я сожму тебя, то они захрустят и с треском поломаются прямо под тонкой белой кожей. Я уверен, что ты замерз внутри и снаружи, и сейчас твоя голова наверняка кружится от возбуждения, страха, голода, от истощения и войн, которые терзают и меня. — Только дыши, ты меня понял?.. — я смотрю в чужие глаза и трясу всего тебя, чтобы ты отвечал мне, чтобы ты не потерялся окончательно. Почему-то мне кажется, что сейчас тебе нужно напоминать об этом. Об этом и о многом другом самом важном. Ты делаешь несколько глубоких вдохов и через несколько минут будто просыпаешься, кивая мне более или менее осознано, улыбаешься, и я чертовски боюсь, что это в последний раз. — Держись крепче. Я бегу, а ты жмёшься ко мне всем своим блёклым естеством, я знаю точно, что запах твоего тела въелся в мою одежду, ты дышишь нашим общим запахом и также пытаешься его запомнить, я знаю. Мы оба знаем, что минуты уже отсчитаны, и время сейчас идёт в долг. Плата не интересовала, и мы оба стонем, когда я вхожу в темную спальню, спотыкаюсь и падаю, и целую, и мы оба смеёмся на тонкой грани истерики, сжимаю в руках всего тебя, и ты улыбаешься совершенно безумно. Мы падаем на кровать и воспоминания нападают на нас, цепляют нас за волосы, проникают под кожу. И до меня только сейчас, когда мы почти едины, доходит, что я не против слиться, стать тобой. Дышать одним вздохом, смотреть на мир твоими ведьмовскими глазами, трогать мир тонкими пальцами, созданными для перелистывания страниц старых томиков- не так уж плохо для меня. — Я никогда не смогу забыть ощущение от твоего дыхания на моей коже. — впиваюсь в синюю венку на тонкой шее — Не смогу забыть твоих пальцев в моих волосах, твои стоны и прикосновения. Твоего дыхания и твоей дичайшей еды. Я целую тебя, а ты улыбаешься, прикрываешь глаза, позволяешь раздеть себя, позволяешь любить себя, оставлять синяки и засосы, позволяешь мне держать себя над пропастью слияния и только немилосердно прикрываешь глаза. — Я тоже тебя не забуду, просто не смогу смыть твои касания с кожи, запах сигарет не выстирать ни одним порошком. — я целую тебя в висок и чувствую, не вижу, ведь в комнате темно, дорожку от теплых слёз около уха. — Боже, я тебя так сильно люблю, — ты жмуришься сильнее и жмёшься ко мне, хотя сильнее, казалось бы, уже ближе некуда и трясёшься от того, что между нами кожа, кости и тела. Это уже не любовь, а мы уже не влюблённые. Мы уже почти одно, осталось так мало, что это даже временными мерами не измеришь. Я улыбаюсь, стягиваю с себя одежду и смотрю на тебя, Артур. Твои глаза блестят, щёки горят от жара во всем теле, бледное костлявое тело потряхивает от нетерпения. Даже если мы оба исчезнем, я не смогу разлюбить это существо, так бездумно и всецело отдавшееся мне когда-то пару веков назад. Поцелуи вместо дыхания, касания вместо всех остальных ощущений, стоны вместо звуков, вид мира в отражении глаз другого вместо зрения. Зачем видеть что-то кроме человека, если он заменяет весь мир? Не дышать сложно, дышать невозможно. Я касаюсь твоих скул, поцелуи ползут по шее и ярко ощущается, как ты пытаешься заставить работать лёгкие в размеренном ритме. Я поднимаю взгляд и вижу, что ты теряешься, что ты хватаешься за меня, чтобы понимать, что я реален, чтобы чувствовать что-то помимо холода, сковавшего всего тебя, чтобы тепло в душе не сменилось продрогшей тишиной, стоящей на горизонте одинокой вечности тёмным пугающим призраком. Тем временем моё тело будто в огне. Позвоночник хрустит, ставлю пенни, что он ломается, такая сильная боль, кости трещат, кожа горит, ничего удивительного в этом нет, ведь под ней крушиться целый организм, созданный некогда на века. Поцелуи ползут всё ниже и ниже, куда-то в зону недозволенности, и мы оба стонем от боли, горя и нестерпимого желания. Ты толкаешься бёдрами в мои бёдра, и мы стонем в унисон, ты нетерпелив, и я зачаровано смотрю на самый большой источник вседозволенности в этой не большой, душной от наших вздохов, комнате. Я закидываю твою ногу на своё плечо и трепетно целую узкую коленку. Каждое прикосновение- счастье. Ты смотришь на меня, и твои глаза почти полностью показывают сожжённое до тла нутро. Где-то за реальностью зелёных глаз всё замерзает, умирая. Каждое чувство и слово, каждая эмоция и трепетное признание медленно погибает от холода внутри Артура. Я быстро вхожу в него, пока наши взгляды не поняли друг друга слишком ясно, и мы не зашлись в отчаянном крике от страха, что плещется в каждом из нас. Меня оглушает и весь мир искрит во круг нас. Может это молния?.. От боли ты выгибаешься так сильно, что я могу, не нагибаясь, поцеловать тебя в шею и дышать твоим пряным запахом, двигаться в тебе, быть твоим и быть хозяином тебя. Твои стоны не похожи на стоны боли или счастья. Артур, жаль, что я не успею достаточно хорошо разобраться в твоём внутриэротическом лексиконе. Внутри тебя так хорошо, я даже почти забыл, что мои клетки жрут сами себя прямо в эту самую секунду. Я толкаюсь сильнее, а ты мечешься подо мной, стонешь, кричишь так громко и страстно, и я тихо смеюсь от трепетного счастья и довольства внутри. Поцелуи поглощают нас вновь и вновь, а в месте соединения наши тела, кажется, и вовсе не болят в отличии от всего остального тела. Ты подаешься мне на встречу и, вцепившись мне в предплечье, кричишь на высокой ноте, тебя трясёт, ты переживаешь последние секунды своей прежней жизни. И от того, что я понимаю эфемерность и обреченность момента, мне страшно до холодка по спине. Я закидываю голову, вижу белое пятно- потолок и рычу от бессилия, от того, что этот мир никогда не увидит ещё одну такую же сильную любовь, от того, что ты ушёл первый, от того, что я не знаю, найду ли я тебя где-то в забвении. — Артур, Арти, открой глаза, открой, ОТКРОЙ ГЛАЗА, ЧЕРТ ТЕБЯ ДЕРИ! Зелёные глаза открылись, но я не увидел того человека, которого полюбил ещё в детстве, который целовал меня и разрешал считать свои веснушки на курносом носу и целовать каждую, который пах цветочными полями, дождями своей пасмурной страны и чем-то неуловимо пряным, который прижимался ко мне так сильно и трепетно, который говорил «люблю» и улыбался так, словно ты единственное, что волновало его в этой жизни. Это был уже не Артур, это был Англия, пустая кукла, не более того. Я кончил и почти не заметил этого, просто обнял Англию, а он не ответил привычно нежно и трогательно, он был пуст. А я плакал от страха, одиночества и боли и мне не было стыдно за слабость, потому что я не смог бы её победить. А мир под рёбрами хрустел и ломался в адской боли, мня выкрутило, и я упал рядом. Я лежал, хотя хотел обнять его, хотел коснуться его, хотел умереть чувствую вкус чужих губ. И к чёту то, что он- не он. Но жизнь- до фига несправедливая штука, и я исчезал, смотря в пустые глаза, из которых по-прежнему текли слёзы, на автомате, не иначе. Я больше не чувствовал ног и левой руки. Через минуту правый глаз мне отказал, вскоре я не смог дышать, и мир потух. *** — Сэр Артур, с Вами что-то случилось? Вы выглядите уставшим. — служанка, приходящая по утрам, смотрела на Англию обеспокоено. А тот сидел на разобранной кровати и о чем-то напряжённо думал, вертел в руках не большой рисунок углём. Он сидел в своём кресле и улыбался. Но что-то не так. Чего-то не хватает. — Все в порядке. Только вот скажи, вчера кто-то ко мне приходил? — Нет. — девушка выглядела обеспокоенной, но, когда хозяин хрипло, неловко засмеялся, выдохнула. — Просто у меня такое чувство, будто я что-то забыл. — Должно быть, это просто сон, сэр. — Да, должно быть… Королевство Великобритания было создано в 1707 году. С 1707 года страны заметили, что Англия стал другим, что он как-то неуловимо изменился внутренне. Внешне остался таким же, но почему-то начал курить, ругаться, слушать тяжёлый рок и пить виски. По вечерам он стал часто сидеть не в своём кресле, которое ближе к теплу, а в том, которое дальше, и принюхиваться, пытаясь что-то уловить, но не находя ничего. А ещё все заметили, будто кого-то не хватает, будто кто-то бесследно пропал, к тому же в зале собраний появилось лишнее кресло. Неужели чья-то очередная глупая шутка?.. А Англии по ночам стали сниться сны, в которых он лежит на цветочном лугу под большим деревом на коленях какого-то рыжего мужчины с тлеющей папироской в уголке рта. Рыжие волосы на фоне неба казались ещё одним солнцем, личным светилом. Тот его целовал невероятно трепетно и нежно и каждый раз называл число веснушек на его лице. Губы каждый раз растягивались в непривычно широкой улыбке.