Не в этой жизни

Дни стремительно шли, не думая затормаживать движение. Буквально через месяц после нашего знакомства мы стали лучшими друзьями. Парни доверяли мне и рассказывали все, но о том случае ночью я так и не смог спросить, я боялся потерять нашу дружбу. К Майку меня по-прежнему тянула не просто общение, а нечто большее, чего я раньше не испытывал. Всегда когда он называл меня Чести, я буквально таял на глазах, расплывался в глупой улыбке и мой язык завязывался в три узла. Я сдерживал свои чувства и никому о них не говорил. Я больше не видел их «жаркие сцены», видимо они хорошо прятались. Похвально. Но я не мог не заметить легкие поглаживания Шинодовской руки со стороны Роба, их поедающие взгляды, которые они бросали друг на друга, заигрывания Майка и еще ряд других действий. Иногда они краснели, когда в открытую флиртовали друг с другом, но я лишь умилялся ими, такими милыми их никто кроме меня не видел. Наш день проходил совместно: утром легкая пробежка в лесу, который находился на территории школы-интерната, затем завтрак, после, конечно, учеба, а потом свободное время. Его мы проводили или за чтением или за глупыми детскими играми типа пряток по холлу, а по вечерам мы разговаривали, обсуждали что-то, смеялись так, что нам чаще всех делали замечания. Раз в месяц все ученики получали письма из дому. Я получал их каждый месяц и в каждом письме были извинения от отца и слова «Я не мог поступить иначе». Со временем я простил его, возможно в этом решении нет его желания или воли, чтобы отправить меня непонятно куда. Я отпустил все обиды на него и на мачеху тоже, я пожелал им удачи и сказал, что я им мешать не буду. Папа рассказывал мне о их событиях, например недавно они купили дачу, о которой так мечтала мама. Он туда приезжает чаще сам и просто говорит с ней, наедине. Я бы хотел там оказаться, но увы, я заперт здесь, хотя отец пообещал, что отвезет меня туда и мы будем как раньше : мама, папа и я. Я понял, что все таки люблю отца, не смотря на все, что он сделал, я люблю его как и любил. Робу приходили письма раз в 2 месяца или даже в 3.Оказалось, что его мама сейчас в психушке. Она хотела покончить жизнь самоубийством, после убийства его папы. Бедная женщина. Любовь с ней жестоко обошлась, но она помнила о Робе, своем единственном сыне. Она любила его и ни за что не отдала бы его сюда, если бы не психбольница. Майку же письма совсем не приходили. Он каждый раз открывал свой шкафчик в ожидании чуда, что его мать вспомнит о нем, но чуда не происходило. Он оглядывался по сторонам : парни обсуждали, кто-то радовался, что ему написали, что любят его, кто-то радовался новым присланными родителями вещами, а Майк молча стоял, не смея пошевелится. Он не завидовал, не злился на них, нет, он был слишком чист для этого, он никому не желал зла. Единственное, что он хотел, это увидеть свою маму, знать что он хоть что-то для нее значит. Он выяснил как ей можно написать и отправил письмо уже давно, но ответа до сих пор не было. Я каждый раз просто подходил к нему, клал руку на плечо, не сказав ни слова, а он разворачивался ко мне, уткнувшись в грудь и тяжело дышал. Редко я мог почувствовать его слезы на моей груди, он часто сдерживался, но когда он давал волю чувствам, я крепко его обнимал и пытался успокоить, хоть это было чертовски сложно. Какое может быть утешение, когда твоя мать не хочет знать тебя, не хочет даже просто ответить на твое письмо. Такого и врагу не пожелаешь. Хоть Майк и был веселым парнем, все время совершал что-то ненормальное, но я знал, что под его улыбкой прячутся слезы отчаяния, боли. Роб его тоже утешал как мог, но он не понимал какого это, когда тебя просто так выкинули « во взрослую жизнь». Бурдон попал сюда случайно, а меня и Майка намеренно отдали. После всех утешений Майк поднимал глаза на меня, широко их распахнув, и просто смотрел. Ресницы были покрыты маленькими капельками от соленых слез и затягивали еще больше. Затем он улыбался и шепотом говорил одно- «спасибо,Чести».