Могильник снаружи и внутри нас

Изо всех феноменов Серого Дома наш лазарет является самым загадочным местом. Несмотря на относительное его благоустройство и узкую специализацию, то бишь, сугубую заточенность тамошних шприцев и скальпелей под латанные-перелатанные шкуры домовских аборигенов, Могильник — это место, куда мы уходим умирать. И дело вовсе не в скверной статистике смертности, нет, она у нашего лазарета не хуже, чем у любого подобного учреждения, дело в самой нашей природе, над которой бессильна медицина Наружности. Если обратиться к литературе и кинематографу, можно заметить, что люди вне Дома болеют не намного реже нас самих, но — с некоторым удовольствием. Это могло бы показаться странным извращением, если бы не очевидная выгода для больного, которую дает его постельный режим, стационарный и амбулаторный. О больном сразу вспоминают все его домочадцы и близкие друзья, его окружают заботой и вниманием: берут отпуска родители, навещают одноклассники, наезжают из провинций бабушки. Все эти спасательные мероприятия сопровождаются лозунгом «Дома и стены помогают!», и человеку не позволят провести лишнего дня на казенных харчах. В Могильнике все иначе. Ни для кого не секрет, что в Дом попадают не от хорошей жизни, и мы, нежеланные, увечные, убогие по меркам Наружности (а это исключительно тесные и необъективные мерки!), в стадии обострения своих недугов там нужны еще меньше, чем бодро хромающие. Немногочисленные исключения, когда приболевшего домовца родные забирают лечить где-то на стороне, столь немногочисленны, что лишь подтверждают правило. В Могильнике мы умираем для всех, кроме персонала. Пауки. Чтобы понять, чем наши эскулапы заслужили эту емкую кличку, нужно провести несколько дней на весеннем подоконнике лазарета, желательно — с южной стороны. Там санитарки изредка пропускают паутинные угодья восьминогих своих коллег, которые тоже борются с мушиной заразой. Если понаблюдать за пауком, можно увидеть, как ловко он пеленает пойманную добычу в смирительную рубашку. Это для постройки сети пауки вытягивают паутину ниточкой, но в охотничьем режиме их железы выстреливают сразу целое клейкое полотенце, шириной до двух миллиметров у самых крупных экземпляров, если только человеческий глаз не введен в заблуждение сверхскоростями паучьей работы. Итак, муха надежно зафиксирована, паук кусает ее, с ловкостью «хлопковой медсестры» всаживая дозу парализующего и пищеварительного ферментов. Теперь добыче остается лишь спокойно висеть, самоперевариваясь изнутри, среди пары-тройки таких же спеленатых «консервов». Как всем известно, санитарные нормы Дома не устраивают Пауков, и они, в погоне за стерильностью, торопятся облачить пациента и его гостей в могильные робы. Для нас, изо всех сил отстаивающих свою индивидуальность, «самость», которая очевидна и неоспорима лишь в нормальной семье, а вот в замкнутом социуме ежечасно подвергается проверке на прочность, лишение живописных пятен одежды и грязи, мораторий на наши не самые здоровые привычки, ужас состайников-посетителей перед здешними порядками становятся чередой парализующих уколов. Одинаковые пижамы, одинаковые халаты Пауков, и вот ты уже не домовец, носящий свою кличку и гордящийся ею, как паспортом, а откликаешься на имя из метрики, получаешь порцию лекарств, процедур и апельсин на десерт. В оставшееся время ты торчишь на подоконниках и наблюдаешь за пауками. Ты — пациент. Слово это неприятно и беспомощно, оно ограничивает похуже смирительной рубашки и раздражает не только нас, но и Пауков. Сама профессия «врач» во многом обязана слову «врать», а точнее, выдавать наши диагнозы гомеопатическими дозами и как можно большему количеству участников процесса. Когда самый неблагоприятный прогноз врач может вынести на совещание с коллегами, самый дипломатичный, но с кучей мелких утешительных подробностей, он выдает родным, а для больного приберегает только градусники и ничего не значащие общие фразы, все идет хорошо. Здесь же никаких родных нет и в помине, и неразведенная до нужной концентрации врачебная тайна раздражает самих Пауков. Уйма запретов лежит на общении врача и пациента. Диагноза нам, как водится, не сообщают, точного срока выписки — тоже, а на простые беседы с брыкающимися больными у Пауков нет ни времени, ни сил. Наблюдать за динамикой течения своей болезни самостоятельно в Могильнике почти невозможно, так обманывает свой собственный организм, что можно рваться на свободу с совершенно «неходячими» физиологическими показателями. Хотя гораздо чаще происходит наоборот — человек поддается могильному режиму и впадает в оцепенение, усложняя задачу себе и облегчая ее Паукам. На смирившемся пациенте можно невозбранно оттачивать свое мастерство и собирать материал для будущих жертв медицины. Могильник отучает нас полагаться на собственное тело, хотя скрытые ресурсы его почти что безграничны. Придавленные молчаливым авторитетом Пауков, которые точно знают, что можно, а чего нельзя, мы напрочь отвыкаем от самостоятельности, становимся классическими инвалидами, которых в остальном Доме попросту не водится. Те, кто провел в Могильнике долгое время, делаются либо законченными ипохондриками, либо приобретают фантастическую живучесть. Прекрасным образцом такого могильного мутанта может служить один из вожаков Дома. Главной же функцией Могильника остается мониторинг психофизиологического состояния домовцев, самым нежелательным результатом которого может стать удаление человека отсюда в Наружность. Могильник замыкает круг изоляции человека от общества себе подобных. И именно в этом состоит его зловещая суть.